Славен Паканский, он же Каран Великий, Принцепс и неприкосновенный властитель консархии с отсутствующим выражением лица постепенно отдаляется от Церкви «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма», выходит из круга Корабля, распускает личную охрану из консархических гвардейцев, отказывается от предложения Даниила, своего Первого дворецкого, проводить его, так что тот лишь успевает шепнуть: «Тело мадам исчезло, ее молекулы два часа назад смешались с атмосферой консархии», на что Паканский не обращает никакого внимания, а лишь забирает у него черный портфель и, приказав свите оставить его совсем одного, направляется к берегу реки, а там, уже отрешенный от всего и равнодушный к окружающей реальности, которую он больше не хочет видеть, садится на скамейку на берегу Вардаксиоса, открывает портфель и включает расположенный в нем голографический плеер, активируя команду широкой проекции.
Широкий экран! — говорит он с улыбкой на лице, и в тот же момент в пространстве над рекой, продолжающей течь вяло и безразлично, открывается широкое облако голографического изображения, в котором движется черно-белый мир, с мельчайшими подробностями созданный его бывшим школьным приятелем. Движутся лица прохожих из далекого прошлого, видны прибрежные кварталы, рыбаки, забрасывающие удочки в глубокую воду, эхом отдаются озорные крики детей и подростков, ныряющих и плавающих в водах теперь уже быстрой реки, плеск реки становится все громче, а до ноздрей Славена Паканского доходит ее забытое дыхание, запах водорослей, разносящийся из голографического шестимерного обмана, который виртуозно создал мастер голографии Слободан Савин в своем давно заказанном шедевре. На своем лице Славен почувствовал легкое касание теплого весеннего ветерка, дующего из прошлого, и привлеченный волшебством мастерски созданной ретро-иллюзии, забыв, что он Каран, и оставив позади все мифы и претензии жизни, которую он вел до сих пор, он раздевается и, оставшись в чем мать родила, словно находясь в собственной ванной, он стоит на набережной в центре своей консархии и, вернувшись в детство, вновь став ребенком, под равнодушными взглядами нескольких любителей коктейлей с марихуаной и других психотропных напитков фирмы «Колегнар», Паканский шагает во влекущую его иллюзию, которой он хотел отдаться полностью и навсегда.
СМИ сообщили о понесенной тяжелой утрате. Официально объявлено о смерти Карана Великого, консарха «здоровое сердце», у которого, как говорилось в траурных выпусках новостей консархийских средств массовой информации мультимедийным сообщениям, «от горя в связи с безвозвратной утратой любимой супруги неожиданно остановилось большое и горячее сердце»…
Официальные похороны прошли в мавзолейной усыпальнице в виде пирамиды, специально построенной для первого консарха Корабля и Прибрежья, после того как Совет консархии по сокращенной процедуре избрал несостоявшегося биржарха Антона Полякова полноправным преемником покойного. Присутствие папского нунция и европредставительницы Евы фон Хохштайн симультанно используется для проведения его интронизации и для немедленного выражения признания личности нового консарха двумя важнейшими европеальными институтами, универсальной Сикстинской церковью и Европеальным Союзом как гражданской структурой конфедерации консархий. Аудиенция широко транслировалась по центральному консархийскому мультимедийному каналу.
Чего общественность не знает, так это, что первым решением вновь назначенного консарха является подписание указа о балансировании храмов в Консархии Корабля и Прибрежья. В соответствии с ним на самую высокую платформу главного здания Корабля каждые три минуты поднимаются по очереди то новая соборная церковь «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма» и раздается звон с десяти колоколен, то новая мечеть с десятью минаретами, с которых звучит соответствующий азан.[20]
Пролетая над городом на служебном самолете и впервые избегая контакта со своим местным любовником в обличье священнослужителя, Ева фон Хохштайн наблюдала за сменой храмов на самой высокой платформе по принципу качелей-балансиров — как это было определено в соглашении между заинтересованными домицильными сторонами. Она созерцает подъем и опускание храмов, и в ее взгляде Буонависта, сидящий в самолетном кресле напротив нее, читает решимость Евы энергично выступить за дальнейшую отсрочку перехода этой консархии из третьего во второй европеальный круг.