— Теперь к штурвалу стану я.
Он произнес это очень мягко, и я передал ему штурвал, не произнося ни слова и не задавая вопросов. На его лице застыло очень странное и замкнутое выражение, как будто он ушел глубоко в себя, оказавшись вне досягаемости любых вопросов или реплик.
А затем мы ударились о скалу. Но этот удар не был ни резким, ни сильным. Раздался скрежет, и судно медленно и плавно затормозило, а я снова пролетел вперед, в очередной раз врезавшись в подоконник. Пароход остановился, и его киль издал звук, который из-за рева шторма я скорее ощутил как вибрацию, чем услышал. На мгновение судно как будто высвободилось и сделало еще один рывок вперед, но тут же ударилось о следующий риф и, вздрогнув, замерло на месте. Двигатели продолжали свою ритмичную работу, как будто сердце корабля отказывалось смириться с его смертью.
Это был жуткий момент. Пэтч продолжал стоять у штурвала и вглядываться в даль, а суставы его пальцев побелели от силы, с которой он сжимал ручки. В рулевой рубке ничего не изменилось, и, взглянув в окно, я увидел, что на полностью погруженном в море носу продолжают бушевать волны. Палуба у меня под ногами продолжала пульсировать жизнью. Все осталось по-прежнему, не считая того, что теперь корабль стоял на месте.
Я поднял руки и обеими ладонями вытер со лба холодный пот, пытаясь унять дрожь, сотрясающую все мое тело. Теперь мы сидели на мели на рифах Минкерс, и изменить это не представлялось возможным. Я обернулся и посмотрел на него. На его мертвенно бледном лице застыло изумленное выражение, а его темные глаза продолжали смотреть на штормовое море.
— Я сделал все, что мог, — выдохнул он и повторил еще раз, чуть громче: — Бог мне свидетель, я сделал все, что мог.
В том, как он это произнес, не было богохульства. Это были слова человека, раздираемого мучительными сомнениями. Наконец он выпустил штурвал, и его руки безвольно скользнули вниз. Этим жестом он как будто отрекся от управления судном. Пэтч повернулся и медленными осторожными шагами сомнамбулы направился в штурманскую рубку.
Сделав над собой усилие, я взял себя в руки и последовал за ним.
Он уже склонился над картой и даже не поднял головы. Волна ударилась о борт корабля, на мгновение залив окно рубки и заслонив от нас дневной свет. Когда она откатилась назад, он пододвинул к себе судовой журнал и, взяв карандаш, начал писать. Закончив, он захлопнул журнал и выпрямился, как будто подводя черту под этой частью своей жизни. Он медленно обвел глазами рубку и встретился взглядом со мной.
— Прости, — произнес он. — Мне следовало сразу объяснить тебе, что я намереваюсь сделать. — Он походил на очнувшегося от глубокого сна человека, к которому внезапно вернулся здравый смысл. — Проблема заключалась в том, чтобы встретиться с отливом в нужный момент.
— Но мы должны были идти к Сен-Мало, — произнес я, еще не до конца успокоившись и чувствуя себя очень глупо, потому что я по-прежнему не понимал, что произошло.
— Через два часа, если бы мы не затонули раньше, начался бы прилив. Он отнес бы нас к северу, прямо на скалы. — Он через стол подтолкнул ко мне карту. — Смотри сам. — Мы могли спастись, только сев на мель здесь.
Кончиком карандаша он коснулся карты в том месте, где теперь находился наш корабль.
Мы сидели на мели чуть южнее основных скал. На карте была указана глубина этого места во время отлива — две с четвертью сажени[4].
— Вон та скала чуть левее называется Грюн-а-Крок. — На карте было отмечено, что во время отлива ее высота составляет тридцать шесть футов. — А по правому борту ты, возможно, сумеешь разглядеть Метресс-Иль. — На мгновение его карандаш задержался на клочке суши к востоку от рифов. — Думаю, во время отлива здесь будет достаточно тихо. — Он бросил карандаш и выпрямился, потягиваясь, а затем потирая глаза. — Вот и все. — По голосу было ясно, что он смирился с постигшей нас катастрофой. — Мне нужно поспать.
Не произнося больше ни слова, он прошел мимо меня, пересек рулевую рубку, и спустя мгновение я услышал его шаги на трапе, ведущем на нижнюю палубу. Я ничего не сказал и даже не попытался его остановить. Я слишком устал, чтобы задавать ему какие-то вопросы. Моя голова раскалывалась от боли, и одного упоминания о сне оказалось достаточно, чтобы меня охватило жгучее желание закрыть глаза и погрузиться в забытье.
Выходя из рулевой рубки, я остановился и окинул взглядом серый безрадостный пейзаж, состоящий из бушующих волн и торчащих среди них угрюмых скал. Было странно стоять здесь, ощущая под ногами вибрацию от все еще работающих двигателей и зная, что мы прочно сидим на самых ужасных рифах Ла-Манша. Рулевая рубка выглядела так привычно и обыденно. И только когда я посмотрел в окно и увидел торчащие из пены скалы, а также смутные очертания носа судна под бурлящими волнами, мне удалось окончательно осознать, что все-таки произошло.