Такие цитаты Солженицыну не нужны.
Какие нужны, мы уже знаем.
Порой А.И. избегает прямого цитирования, излагает, что называется, своими словами. Ну, например: «Системы капиталистическая в экономике, в торговле и демократическая в политическом устройстве» – по большей части детище евреев, – считает Солженицын, – «и они же для расцвета еврейской жизни наиболее благоприятны». «Об этом ярко и убедительно писал выдающийся политэконом Бернер Зомбарт».
«Выдающийся политэконом» был нацистом. Но дело Даже не в этом. А в том, что мысль о системах и «расцвете еврейской жизни» высказал куда более известный автор.
«Экономическая система наших дней – это творение евреев. Она находится под их исключительным контролем. Конечной целью евреев на этой стадии развития является победа демократии».
Похоже, правда? Почти слово в слово. Автор – Адольф Гитлер.
Знал ли об этом нобелевский лауреат? Думаю, что знал.
«Черта оседлости сделалась фикцией». Эти слова одного из публицистов начала XX века Солженицыну очень нравятся. Ими А.И. как бы развенчивает собственную мысль об «отдельных антиеврейских ограничениях»:
«Утвердились слова: преследование евреев в России. Однако слово не то. Это было не преследование, это была: череда стеснений, ограничений, – да, досадных, болезненных, даже и вопиющих. А и напомним же: правовые ограничения евреев в России никогда не были расовыми. Самые разные авторы объясняют нам, что в основе ограничений евреев в России лежали экономические причины». (Выделено Солженицыным. – М.Д.)
В числе «самых разных авторов» – «либеральный профессор В.Леонтович» (уж не еврей ли? – М.Д.). Профессор разъяснял, что «ограничительные мероприятия по отношению к евреям в основном вытекали из антикапиталистической тенденции, отнюдь не из расовой дискриминации. Решающим был страх усиления капиталистических элементов, которые могли бы эксплуатировать крестьян и вообще трудовой народ».
Вот теперь понятно. «Преследовать», конечно же, нехорошо. Совсем другое дело – вводить некоторые «ограничения» во имя благой цели: защиты «трудовогонарода». А цель, как известно, оправдывает средства – черту оседлости, затрудненный доступ евреев к среднему и высшему образованию, запрет на профессии, невозможность для еврея работать на государственной службе и быть офицером в армии.
Но зато в остальном – все как у прочих подданных империи. Такие же налоги (а при Александре I – двойные) и такая же служба в армии (при Николае I набор рекрутов-евреев по сравнению с христианами был утроен).
Кстати, об армии. Солженицын весьма сочувственно цитирует речи министра путей сообщения Рухлова на заседаниях Совета министров в 1915 году. Министр категорически возражал против отмены черты оседлости:
«Русские мрут в окопах, а евреи будут устраиваться в сердце России?! Русские люди несут невероятные лишения и страдания и на фронте, и в тылу, а еврейские банкиры покупают своим сородичам право использовать беду России для дальнейшей эксплуатации обескровленного русского народа» [16].
Знакомая песня – и по тем временам, и по нынешним. Тут бы и встрять нобелевскому лауреату, он же обещал – «в тех неотклонимых случаях, где справедливость покрыта наслоениями неправды». А Рухлов откровенно лгал: с началом Первой мировой в русскую армию было мобилизовано более 400 тысяч евреев, около 100 тысяч из них погибло. В процентном отношении – гораздо выше того, что составляло еврейское население по отношению к общему числу граждан России. Цифры эти общеизвестны [17], но такая справедливость Солженицына явно не устраивает. Речи министра он оставил без комментария. То есть – вполне согласился с ним.
Что же касается «экономических причин», якобы лежавших в основе черты оседлости, то вот сведения, почерпнутые из доклада киевского губернатора царю после изгнания из Киева еврейских купцов (1857 г.):
«Цены на жизненные припасы стали подниматься в городе со времени удаления евреев». Их выслали «по просьбе местного купечества», после чего купцы-христиане немедленно вздули цены и стали тратить свои барыши «на утоление развившейся между ними роскоши», тогда как евреи, «никогда почти не изменяя простоте в образе жизни, всегда довольствуются умеренными барышами». Несмотря на ходатайства местных властей, потребовались долгие хлопоты, пока евреи двух высших купеческих гильдий получили право (1861 г.) постоянного проживания в Киеве.
Немало пишет А.И. и о пресловутой «процентной норме», которая резко ограничивала доступ еврейской молодежи к высшему и даже среднему образованию. «И на эту государственную тему, – считает нобелевский лауреат, – можно посмотреть с нескольких сторон, и уж по меньшей мере с двух». Вот эти «две стороны»:
«Для молодого еврейского ученика нарушалась самая основная справедливость: показал способности, прилежание, кажется, – во всем годишься? Нет, тебя не берут.
А на взгляд «коренного населения» – в процентной норме не было преступления против принципа равноправия, даже наоборот. Евреи стремились почти исключительно (выделено Солженицыным. – М.Д.) к образованию, и в иных местах это могло означать еврейский состав больше 50% в высших учебных заведениях. И вот, процентная норма, несомненно, была обоснована ограждением интересов и русских, и национальных меньшинств, а не стремлением к порабощению евреев».
Здесь нет частокола из цитат. Перед нами – точка зрения самого Солженицына.
Из «коренного населения» был и Николай Лесков. Свидетель введения «процентной нормы», он писал о ней вот что:
«Еврей учился прилежно, знал, что касалось его предмета, жил не сибаритски и, вникая во всякое дело, обнаруживал способность взять его в руки. Эта способность подействовала самым неприятным образом на всё, что неблагосклонно относится к конкуренции, и исторгла крик негодования из завистливой гортани. Выходило, что никакой „ассимиляции“ не надо, и пусть жид будет по-прежнему как можно более „изолирован“, пусть он дохнет в определенной черте и даже, получив высшее образование, бьется в обидных ограничениях, которых чем более, тем лучше. Лучше – это, конечно, для одних людей, желающих как можно менее трудиться и жить барственно, не боясь, что за дело может взяться другой».
Озабоченный, по-видимому, все тем же «ограждением интересов», А.И. много и охотно пишет о капиталистах и банкирах еврейского происхождения. Особенно достается от Солженицына Дмитрию Рубинштейну – владельцу коммерческого банка, человеку, близкому к Распутину. Весьма вероятно, что банкир Рубинштейн действительно был отъявленным плутом и мошенником. Однако это вовсе не объясняет какого-то болезненного пристрастия к нему со стороны А.И. «Живой классик» посвящает ему четыре страницы своей книги. Ну бог бы с ним – у каждого свои пристрастия. Но как же быть с исторической объективностью, которую декларирует нобелевский лауреат? Столь подробно написав о Дмитрии, он ни словом не обмолвился о двух других Рубинштейнах – и не однофамильцах, а родственниках банкира: Николае и Антоне. Первый был основателем Московской консерватории, второй – знаменитым композитором и музыкантом. Неужто, по мнению Солженицына, их роль в русской истории столь ничтожна, что не заслуживает даже упоминания?