Ослепительно-белые глаза дракона, налитые жгучим светом пустоты, зашарили по замершей толпе квиттов. Он был полон иной, сокрушающе-сильной жизни, и люди перед ним застыли, как мертвые. Дракон искал третью жертву, к которой его толкал приказ хозяйки.
И тогда людская толпа зашевелилась, невольно и безжизненно, как наваленные в кучу бревна. Из поредевших квиттинских рядов вышел Рам Резчик с секирой в руке. Одежда на нем висела лохмотьями, с бороды был срезан клок, на плече растеклось кровавое пятно. Лицо его горело яростью, весь его облик был полон отчаянного бесстрашия, которое дается в обмен на последнюю надежду.
– Ты, тварь! – бессмысленно и злобно сказал он, глядя прямо в глаза Дракону Судьбы, и напоминал самого Тора, что вышел на бой со Змеей Мидгард в последний день мира. – Сожрать меня хочешь? Думаешь, со мной ты весь Квиттинг сожрал? Подавишься!
И, внезапно вскинув секиру, кузнец бросился на золотого дракона. Порыв его был таким стремительным и мощным, что даже чудовище дернулось, и воздух в долине колыхнулся. Огромный змей вскинул голову, изливая из пасти поток желтого пламени, но Рам, обожженный и ослепленный, наудачу успел ударить его секирой по лапе. Белая вспышка взорвалась и скрыла их обоих. Режущий свист пронзил воздух и ушел куда-то вглубь.
И все исчезло. Больше не было в долине золотого чудовища, не было и Рама Резчика, последнего из трех квиттинских колдунов. На земле лежало золотое обручье в виде дракона с белыми камешками в глазах.
А потом две человеческие волны покатились в разные стороны. Не дожидаясь приказов, квитты отступали на запад, к Медному Лесу, а фьялли на юг, и даже Торбранд конунг не имел больше сил поднять свой чудесный меч. Квитты стремились к близкому, видному отсюда перевалу, но фьялли уже не могли их преследовать.
Нестройной толпой остатки квиттинского войска взбирались по короткому склону и стали исчезать за горой. А на одной из гор стояла маленькая фигурка, почти не видная среди сероватых гранитных валунов. Когда последние из квиттов миновали вершину горы, Дагейда подняла с земли камень и бросила его вниз по склону.
Камень гулко стукнул о выступ скалы, и вслед за этим раздался грохот. Гранитный выступ обломился, будто его ударил не маленький камешек, а меч в руке великана, и рухнул вниз. По пути он увлек за собой другие, и в долину у моря обрушилась целая лавина гранитных обломков. Перевал исчез, засыпанный острыми обломками скал. Дрожала земля, от дальних гор отражался грохот, и каменная пыль летела к небесам так же высоко и плотно, как недавно вздымалось подземное пламя Грюлы или золотая голова дракона. Она застлала небо, над долиной стало темно. «Солнце черно; земли канули в море, звезды срываются вниз с вышины…»[28]
Маленькая ведьма прыгала и хлопала в ладоши. Все в ней бурлило от ликования при виде той маленькой гибели мира, которую она сотворила своими маленькими ручками.
– Никто, никто сюда не войдет! – кричала она, подпрыгивая то на одной ножке, то на другой. – Медный Лес мой, мой, мой! Я одна здесь хозяйка! Кого хочу – пущу, а кого хочу – нет! И тебя не пущу! И ты не войдешь! Тебе со мной не справиться! Теперь я – ведьма Медного Леса!
Хёрдис Колдунья не слышала ее. Зато кое-кто из уходящих квиттов разбирал над горой невнятные дикие крики, и все знали, что торжествующая нечисть упивается людской бедой. Наступали те самые злые годы, что предсказали квиттам Стоячие Камни, и их единственным властителем становилась наследница древних великанов. «Годы настанут злые для мира… Поймете ль вы весть мою?»[29]
К усадьбе Речной Туман приближались фьялли. После битвы она осталась у них за спиной. Жители усадьбы в ужасе метались, не зная, куда деваться: фьялли были повсюду. В воздухе носились вести о жутком разгроме: чудовища, ведьма, камнепад…
Далла сидела в девичьей, судорожно прижимая к себе Бергвида. Мысли ее лихорадочно метались, в душе кипели злость и досада, обвиняющая досада на весь свет, не сумевший позаботиться о матери конунга. Все этот Эйвинд Гусь со своими глупостями – не мог найти лошадей вовремя! И Хельги Птичий Нос мог бы подумать, что кюна с ребенком осталась совсем близко от врагов! Слэтты предали… Они думают только о своей выгоде! И старый Хильмир, и его самодовольный сынок! Все, все думают только о себе, и никому нет дела, что мать конунга осталась одна, беззащитная…
Ниоткуда Далла не ждала спасения – вокруг была одна пустота, равнодушная и безответная. Она чувствовала себя настолько беспомощной, что не могла даже встать со скамьи. Как на льдине, что несется по холодному морю и каждый миг может расколоться… А потом… Фьялли вот-вот будут здесь… Торбранд конунг… О, он давно мечтает заполучить ее и ее ребенка! Бергвид сын Стюрмира вырастет в плену, униженный, бесправный, и до самой смерти за каждым его шагом будут наблюдать… И глумиться: вот он, смотрите, конунг квиттов! Как он громко кричит, собирая коз! Какой он сильный – тащит целую бадью со свиным пойлом! Как ловко он умеет собирать хворост, чинить ограды, выгребать навоз! Настоящий конунг хлева!
Нет! Никогда! Зрелище унижения так живо встало перед ней, что в душе вскипела решимость, и Далла вскочила. Никогда Бергвид сын Стюрмира не попадет в руки Торбранда Тролля!
Но куда деться? Крепко сжимая в руках мальчика, Далла с лихорадочным беспокойством огляделась, словно искала какой-то чудесный выход здесь, в бревенчатых стенах девичьей. В усадьбе стояла тишина: одни разбежались, другие попрятались по углам, как крысы. От этой тишины девичья казалась последним островком среди обломавшихся льдин. Каждый миг тишину могли разбить шаги фьяллей, их чужие голоса. Но стоит ей выйти из усадьбы, как их немедленно поймают. Наверняка фьялли знают, что она здесь. Ее будут искать. Но не найдут. Не найдут.
Далла сама не понимала, что с ней происходит. Теперь, когда ей было совсем не на кого понадеяться, а гибель смотрела прямо в лицо, в ней проснулось какое-то уверенное и нерассуждающее чувство. Какая-то посторонняя сила двигала ее телом и духом, а она подчинялась, не думая и не сомневаясь. Так надо.
Кроме нее, в девичьей оставалась только одна женщина – Фрегна, нянька Бергвида. Она укладывала и завязывала в узел какие-то вещи на случай, если хозяйка все же решит бежать. Далла нашарила рядом с собой рукоять длинного ножа, который привезла с собой еще из Нагорья. Посадив Бергвида на скамью, она неслышно шагнула к рабыне. Она не помнила, сколько лет рабыня преданно служила ей, не думала, что Фрегна не покинула ее даже сейчас. Воспоминаниям и размышлениям не находилось места, и в этой женщине Далла видела лишь необходимое средство спасения. Так надо.
Подкравшись, как тролль, Далла левой рукой схватила няньку за волосы, сильно дернула на себя, запрокинула голову и вонзила нож в горло. Фрегна издала только один хриплый вскрик и рванулась вперед, невольно вскинув руки, а Далла тут же выдернула нож. Кровь широкой обжигающе-яркой струей хлынула на пол и залила черные камни потухшего очага. Далла выпустила волосы Фрегны, и тело повалилось лицом вниз.
А Далла, бросив нож тут же рядом, принялась за дело. Ни страха, ни потрясения, ни дрожания рук – одно деловитое проворство. Она знала одно: так надо. Стараясь как можно меньше запачкаться, она стянула с еще теплого, гибкого тела платье и верхнюю рубаху и надела взамен свои собственные. Амулеты на застежной цепочке, украшения, золотое обручье, которым она когда-то так жаждала обладать, – пусть все пропадает, ничего не жалко. Сейчас не до них. Пусть будет похоже, пусть все будет как положено…
Одежду рабыни Далла надела на себя. Пятна крови никого не удивят и не привлекут внимания: мало ли кого бедной женщине случилось перевязывать? Зато в девичьей найдут тело молодой женщины в одежде Даллы дочери Бергтора. Жаль, нет подходящего ребенка… Ни Торбранд, ни другие фьялли давным-давно не видели ее в лицо. Никто не сможет с уверенностью сказать, она это или нет. А если не поверят и вздумают искать, пусть ищут.