Но прежде чем все эти разногласия были улажены, забастовка угольщиков 1912 г. и постоянные волнения рабочих заставили на время отложить все государственные визиты. На следующий год король и королева совершили частную поездку в Германию на свадьбу дочери императора, однако их присутствию в Берлине недоставало того политического веса, которым обладает официальный визит на государственном уровне, так что принимающей стороне этот визит доставил мало утешения. Лишь весной 1914 г. король совершил первый за свое царствование официальный визит в Европу. Это была поездка в Париж, предпринятая монархом без особого энтузиазма, исключительно по рекомендации министра иностранных дел.
Испытание оказалось вовсе не таким мучительным, как опасался король. Оказанный ему в Париже теплый прием восстановил его уверенность в себе, и даже не вполне уверенный французский вызывал только симпатию. Президент Пуанкаре, отметив у гостя «легкий британский акцент», высказался так: «Он ищет нужное слово, но в конце концов его находит и в целом выражает мысли предельно ясно». Очевидно, однако, знаний французского языка королю вполне хватило, чтобы заметить, как республиканцы в толпе, оставаясь верными одновременно своим убеждениям и хорошим манерам, кричали не «Vivele roi!», a «Vivela reine!».[75] Министр иностранных дел, выполнявший также обязанности дежурного министра, внезапно обнаружил способности к языкам. Поль Камбон, посол Франции при Сент-Джеймсском дворе, наблюдая за его беседой с Пуанкаре, воскликнул: «Святой Дух снизошел на сэра Эдварда Грея, и теперь он говорит по-французски!»
Добрая воля, олицетворением которой стал визит короля, была проявлена как нельзя кстати. Через несколько недель после его возвращения в Лондон хрупкие отношения с Францией переросли в военный союз, выдержавший четыре года изнурительной войны. Конечно, эффективность подобных визитов не следует переоценивать, однако если допустить, что Эдуард VII с его вдохновенным авантюризмом и подлинным шармом заложил основы англо-французского согласия, то его более флегматичный сын, несомненно, сыграл свою роль в его укреплении.
В такой взрывоопасной области, как англо-германские отношения, сдержанность и спокойствие короля Георга оказались большим подспорьем. Родители воспитали его в духе пренебрежения ко всему немецкому, и еще больше — к молодому императору, его кузену Вильгельму. Королева Александра, которая не забыла и не простила Пруссии агрессии против ее родной Дании, в 1888 г. писала о Вильгельме принцу Георгу: «О, это безумный и тщеславный осел, который всегда говорит, что папа и мама относятся к нему без должного уважения как к императору древней и могущественной Германии. Но я надеюсь, что все это великолепие когда-нибудь развалится, чему мы все будем только рады!»
Принц послушно вторил уничижительным высказываниям матери: «Как я понимаю, неугомонный Вильгельм только что побывал в Копенгагене; за каким дьяволом он туда отправился? Он повсюду рыщет, вмешиваясь в чужие дела, которые его вовсе не касаются».
Король Эдуард только поощрял эту вражду. Уязвленный тем пренебрежением, с которым император относился к сестре короля, его матери, он никогда не упускал случая поиздеваться над претенциозностью напыщенного, а иногда и дерзкого племянника.
Со временем, однако, будущий Георг V охладел к традициям семейной вендетты. Не обладая повышенной чувствительностью своего отца, он совершенно спокойно относился к изменчивому характеру Вильгельма. Его даже восхищали мужество императора и та ловкость, с которой он справлялся со своим физическим недостатком — высохшей рукой, когда они охотились в Сандрингеме. В 1900 г., будучи еще герцогом Йоркским, Георг попросил Вильгельма быть крестным отцом своего третьего сына принца Генриха, позднее ставшего герцогом Глостерским.
Вначале казалось, что смерть Эдуарда VII ознаменует резкое улучшение англо-германских отношений. Во время прощания с покойным в Вестминстер-холле очевидцы были тронуты тем, как новый монарх и его кузен пожимали друг другу руки над гробом умершего короля; по словам Менсдорфа, та сдержанная скромность, с которой держался император, выгодно отличалась от шумной оживленности греческой королевской семьи. В 1911 г. кайзер приехал в Лондон на торжественное открытие мемориала своей бабушки, королевы Виктории, воздвигнутого возле Букингемского дворца. Он снова зарекомендовал себя приятным гостем, хотя король и отклонил его странную просьбу о том, чтобы недавно посетивший Индию кронпринц получил звание почетного полковника хайберских стрелков.