Еще одно затруднение было вызвано привязанностью короля к своему старому наставнику канонику Дальтону, которого он назначил рыцарем-командором Королевского викторианского ордена. Но поскольку духовные лица не могут быть посвящены в рыцарское звание, его жена так и осталась госпожой Дальтон. Это обстоятельство, пишет Понсонби, породило сложнейшую проблему:
«Вопрос о том, должна ли госпожа Дальтон, жена каноника Дальтона, иметь старшинство по отношению к леди Парратт, жене сэра Уолтера Парратта, рыцаря-бакалавра,[81] потряс Виндзор до основания, но так и не был официально решен, поскольку даже самые стойкие отказывались приглашать этих двух леди на ужин, дабы они там не встретились… Чтобы оценить всю ничтожность этого вопроса, необходимо погрузиться в такие глубины вульгарности, которые до сих пор мало кто измерял».
Эти нелепые пантомимы заставили Понсонби искать здравый смысл в окопах. Несмотря на 48-летний возраст, он сумел в качестве младшего офицера поступить на службу в гренадерский полк и оставался на фронте достаточно долго, потому его имя упомянуто в донесениях. Впоследствии его отозвали в Лондон на должность хранителя личных средств короля; в дальнейшем Понсонби сыграл важную роль в создании эскиза ленты вновь учрежденного Военного креста.
Пристрастное отношение короля к соблюдению формы одежды или назначению священников могло забавлять или раздражать министров, однако не вызывало никаких конституционных трений. Существовала еще одна область, где королевская активность очень портила жизнь Асквиту: «По какому-то странному обычаю все наши суверены (мне пришлось иметь дело с тремя) считают, что они несут особую ответственность за воинские назначения, а потому „по божественному праву королей“ обладают некой прерогативой. Каким-то образом надо их высмеять и поставить на место».
Еще в самом начале войны, в октябре 1914 г., король и премьер-министр вступили в конфликт при решении вопроса о преемнике принца Людвига Баттенберга на посту главы Адмиралтейства. Черчилль при поддержке Асквита хотел вернуть из отставки 74-летнего лорда Фишера и вновь назначить его 1-м морским лордом. Король, по-прежнему испытывавший отвращение к этому человеку и его методам, вместо него предлагал, по словам Асквита, «нелепые кандидатуры, вроде Хедворта Мье и сэра Генри Джексона, которых Уинстон не взял бы ни за какие деньги». Собственно говоря, это назначение целиком зависело от Черчилля, который как политический глава Адмиралтейства должен был отстаивать его в палате общин. Однако и король обладал конституционным правом если не отвергать предложения министров, то предупреждать их о неблагоприятных, с его точки зрения, последствиях. Это право он реализовывал максимально, заявляя, что чувствует себя обязанным выразить протест. «Возможно, Вашему Величеству стоило бы использовать менее сильный термин — „опасения“», — поправил его Асквит. Через несколько часов король подписал назначение, но одновременно выразил недовольство в письме к премьер-министру:
«Вслед за нашей сегодняшней беседой я хотел бы заметить, что, утверждая предлагаемое назначение лорда Фишера на пост 1-го морского лорда, я делаю это неохотно и с некоторыми опасениями. С готовностью признавая его большие способности и административный талант, я в то же время не могу отделаться от ощущения, что его присутствие во главе Адмиралтейства не придаст флоту должной уверенности, особенно в тот момент, когда мы ввергнуты в величайшую из войн. Искренне надеюсь, что мои опасения окажутся беспочвенными».
Сам Фишер, разумеется, ничего не знал об этом обмене мнениями между Даунинг-стрит и Букингемским дворцом. 26 октября 1914 г. он сказал другу, что намерен провести зиму в Италии, которая в то время еще не примкнула к союзникам: «Не вижу необходимости оставаться в Англии при той враждебности, которую испытывают ко мне король и поддакивающий ему премьер-министр». Через три дня он был призван на службу. Вновь оказавшись в Адмиралтействе, Фишер, очевидно, узнал от Черчилля об отрицательном отношении короля к его назначению и принялся отвечать, что называется, залпом на залп. Он даже возложил на монарха ответственность за гибель судов адмирала Крейдока в Коронеле: «Главную ответственность за это несет нынешний король, который порочит проводимую мною политику перед всеми, кто может его слышать». Заслуги в битве у Фолклендских островов, когда адмирал Стерди сумел в какой-то степени компенсировать потерю эскадры Крейдока, Фишер, правда, предпочел сохранить за собой. Через несколько недель он говорил Черчиллю: «Вчера у меня была очень неприятная встреча с королем. Он ведет себя просто злонамеренно! Он сказал французам, что якобы я говорил, будто к нам должны вторгнуться 150 тыс. германцев! На самом деле я сказал, что если к нам придут даже 150 ООО германцев, то они никогда не вернутся обратно! Больше я этого не вынесу. Меня от него тошнит!» Королю общество Фишера также не доставляло удовольствия — к 1-му морскому лорду он испытывал то чувство, которое Стамфордхэм называл «непреодолимым отвращением».