«Не совсем понимаю, как ты мог, получив отпуск, не заехать домой. Я бы еще понял, если бы ты остался со своими людьми, тем самым продемонстрировав желание разделить с ними тяготы их службы, — по крайней мере я бы поступил так в твои годы. Однако времена, несомненно, изменились, и теперь все уже не так, как в дни моей молодости».
Уклоняться от исполнения долга или от тягот службы было вовсе не в характере принца Генриха, у которого в межвоенные годы имелось единственное стремление — командовать своим полком, освободившись от всех ограничений, которые диктует королевский этикет.
Природное обаяние защищало принца Георга, самого молодого и красивого из оставшихся к тому времени в живых сыновей короля, от серьезных последствий тех или иных его проступков. Когда над Букингемским дворцом или Сандрингемом начинали сгущаться тучи, он вполне мог рассчитывать на сочувствие или даже на покровительство матери. Из ее детей лишь он один проявлял любопытство к истории и культурным ценностям, живо обсуждая с матерью те произведения искусства, которые остальные члены семьи едва замечали. Эмоционально столь же жесткая, как клееный холст, на котором покоились ее украшения из бриллиантов и звезда ордена Подвязки, королева смягчалась при одной мысли о младшем сыне. «Будьте добры,[124] — так неожиданно начинала она записку к одному из конюших своего мужа, — разузнайте в Адмиралтействе, не отправляется ли до Рождества на Мальту какое-нибудь судно, — у меня есть две-три довольно большие посылки для принца Георга».
Если воспитание мальчиков оставалось почти исключительно прерогативой короля, то о принцессе Марии целиком заботилась мать. Еще в 1912 г. королева задумала выдать замуж дочь, которой в тот момент едва исполнилось пятнадцать лет. Ее предполагалось обручить с Эрнстом Августом Ганноверским, наследником герцога Брауншвейгского. Единственный потомок по мужской линии Георга III, он должен был воссоединить, как выражалась королева Мария, «старую династию», к которой по материнской линии принадлежала она сама, с династией Саксен-Гота-Кобургских, которым вскоре предстояло стать династией Виндзоров. Хотя Ганноверское королевство Эрнста Августа еще в 1866 г. было аннексировано Пруссией, юный принц тем не менее оставался вполне завидным женихом. «Он получит огромное состояние, — летом 1912 г. говорила королева Менсдорфу в Виндзоре, — да и в Англии у него, наверно, много чего есть». При этом она добавляла, что предпочла бы для дочери именно такого мужа, а не наследника престола из маленькой страны — вроде Греции, Румынии или Болгарии. Ее план так и не осуществился. Менее чем через год Эрнст Август женился на единственной дочери германского императора.
Война положила конец подобным династическим бракам, и почти десятилетие спустя принцесса Мария вышла замуж за йоркширского землевладельца, который был на пятнадцать лет ее старше, — виконта Лашеля, наследника пятого графа Хэрвуда. Еще не успев получить фамильные поместья, он стал наследником огромного состояния в несколько миллионов фунтов, завещанного ему эксцентричным двоюродным дедушкой лордом Клэнрикардом. Король разделял со своим зятем его увлечение скачками, королева — его интерес к картинам и мебели. «Поскольку она моя единственная дочь, — писал король, — я очень боялся ее потерять, но, слава Богу, она будет жить в Англии». Он предлагал зятю и дочери титул маркиза, но они предпочли носить графский титул, считая, что маркизы быстрее умирают. Однако в 1932 г. Георг с большим удовольствием пожаловал Марии титул цесаревны. Королеве, со своей стороны, очень нравились регулярные визиты в Хэрвуд, откуда она могла совершать вылазки в другие загородные дома и опустошать богатые антикварные магазины Харрогита.[125]
С отъездом принцессы Марии на север Англии ее родители с нарастающим нетерпением ждали появления невесток. Однако их чаяния были удовлетворены лишь отчасти. При жизни отца принц Уэльский так и не женился; принц Георг тянул с этим до 1934-го, а принц Генрих — до 1935 г. Герцог Йоркский, во всех отношениях более покладистый, чем его братья, женился довольно скоро, сделав весьма удачный выбор. В 1923 г. он обручился с леди Элизабет Боуз-Лайон, младшей дочерью четырнадцатого графа Стрэтмора. Король, которого мировые потрясения всегда повергали в уныние, в ответ на поздравительное письмо написал: «Думаю, французы ведут себя отвратительно. Состояние дел в Ирландии просто ужасно. Начинаю сомневаться в том, сможет ли Лозанна принести мир. Боюсь, потерпит провал и поездка Болдуина в Вашингтон — относительно долга. Так что везде сплошные тучи, и лишь это событие является единственным светлым пятном».