Вряд ли, конечно, король принимал Макдональда, причем во всех своих загородных домах, именно как члена семьи. Хотя даже при наличии королевской крови оказанный ему прием едва ли мог быть радушнее. Для подобных визитов уже существовал один весьма примечательный прецедент. Представитель предыдущего поколения, будущий король Эдуард VII, пригласил к себе в Сандрингем депутата-лейбориста Генри Броудхерста. Благодарный гость позднее писал: «Когда я прибыл, Его Королевское Высочество лично проводил меня в мои комнаты, где устроил тщательную инспекцию, дабы убедиться, что все в порядке, положил топливо в камин, после чего, удостоверившись, что все мои потребности удовлетворены, вышел и оставил меня на ночь».
Неужели Броудхерст так и лег спать без ужина? Разумеется, подобное проявление негостеприимства было просто немыслимым. Очевидно, у депутата не было вечернего платья, так что он постеснялся ужинать вместе с остальными. «Для того чтобы разрешить мои затруднения, — пишет он, — ужин каждый вечер подавался мне в комнаты… Я покинул Сандрингем с ощущением, что провел уик-энд в обществе старого приятеля одного со мною круга».
Для проявлений благодарности у Макдональда было гораздо больше оснований, чем у Броудхерста. В свое время многие считали его выскочкой и карьеристом. Это не так. На самом деле Макдональд был романтиком, даже мистиком, на которого производили сильнейшее впечатление как древняя история дворца и замка, так и демонстративная простота их царственных хозяев. «Здесь сочетаются приятная скромность коттеджа, — писал он о Виндзоре, — и великолепие позолоченных залов. Именно это естественное смешение и создает столь благоприятное впечатление». Он также был тронут, обнаружив, что является одним из редких гостей в Йоркском коттедже, хотя его «буржуазное стремление к величию» и оскорбляло «патрицианские» чувства премьера-лейбориста. Что же касается Балморала, то Макдональд «нашел его уютным и домашним»; по его словам, там он «чувствовал себя прекрасно». Какого же удовольствия лишились Веббы, которые из соображений нравственности сами себя наказали!
На отношения короля и Макдональда бросали тень лишь усилия премьера улучшить англо-русские отношения. После убийства в 1918 г. его кузенов, императора и императрицы, король испытывал непреодолимое отвращение к Советскому правительству. После одного ужина во дворце в 1919 г. Асквит писал: «Короля очень волнует Россия, относительно большевиков он повторяет обывательскую чепуху и т. д. я заявил ему, что сожалею, но не могу с ним согласиться, и мы расстались лучшими друзьями».
Два года спустя король поделился с Ллойд Джорджем своими опасениями относительно Генуэзской конференции. «Как я понимаю, Вы будете там встречаться с Лениным и Троцким?» — спрашивал он. Ллойд Джордж, обворожительно улыбаясь, отвечал:
«Недавно мне пришлось пожимать руку представителю Мустафы Кемаля Сами-бею, настоящему головорезу, который однажды пропал на весь день, и его с трудом удалось отыскать в притоне для гомосексуалистов в Ист-Энде… Должен признаться, что мне не приходится выбирать между теми личностями, с которыми я вынужден встречаться на службе Вашему Величеству».
Этот ответ был встречен взрывом хохота. Однако в январе 1924 г. Макдональд после первой же аудиенции отметил, что король «надеется, что я не заставлю его пожимать руки убийцам его родственников». Предвыборный манифест лейбористов, однако, обещал улучшить англо-русские отношения, и, несмотря на все призывы короля не предпринимать поспешных действий, Макдональд сразу же поручил Форин оффис заняться процедурой признания Советской России. Через несколько недель в Лондон прибыла русская делегация, которая должна была провести переговоры с Артуром Понсонби относительно развития торговли и компенсации за конфискованную британскую собственность. Поскольку ее руководитель X. Раковский не имел дипломатического ранга посла, а был всего лишь charge d’affaires,[137] король был избавлен от неприятной обязанности его принимать. К августу переговоры зашли в тупик; британские требования явно были чересчур жесткими. Затем неожиданно палата общин вдруг узнала, что Понсонби достиг полного согласия по двум главным вопросам, в частности по торговле и компенсациям, и в принципе договорился по третьему вопросу — о размещении русского займа на лондонском валютном рынке. В чрезмерных уступках левым правительство подозревали не только «твердолобые» консерваторы.