«Король несколько обеспокоен, узнав из официальных отчетов, что люди, готовые и желающие помочь правительству в поддержании закона и порядка, подвергаются запугиваниям со стороны забастовщиков и прочих злонамеренных элементов, в результате чего ставится под угрозу транспорт, являющийся ключевым звеном системы правительственных мер».
Далее он настаивал, что, «пока не будет объявлено военное положение и безопасность страны не перейдет в руки военных… за весь полицейский контроль должно нести ответственность какое-то одно должностное лицо». Так же требовательно он спрашивал правительство, не следует ли арестовывать тех профсоюзных лидеров, которые угрожают активизацией забастовочного движения и увеличением на один-два миллиона числа бастующих.
Проявленная королем готовность отменить правовые нормы резко контрастирует с его призывами к сдержанности в другие моменты всеобщей забастовки и той отеческой снисходительностью, которая всегда будет с ним ассоциироваться. Однако через двадцать четыре часа стачка закончилась, и король снова стал конституционалистом. В дневнике он записал: «Наше отечество может собою гордиться, поскольку за прошедшие девять дней стачки, в которой участвовало четыре миллиона человек, не прозвучал ни один выстрел и никто не был убит. Это показывает, какой мы замечательный народ».
То, что король не любил заграницу, отнюдь не являлось государственной тайной. С конца войны и до самой смерти, то есть за семнадцать лет, он провел за пределами страны не более восьми недель; пять из них приходилось на предписанный врачами средиземноморский круиз, предпринятый после сильного приступа бронхита, остальное — на официальные визиты во Францию, Бельгию и Италию. Королева же ни разу так и не выехала за границу одна — даже за те семнадцать лет, что оставалась вдовой.
«Милые, хорошие мальчики, — так королева Виктория отзывалась о своих внуках, — но чистейшие англичане, и это большое несчастье». Морской кадет, который, едва завидев Испанию, записал, что «один англичанин сделает за день больше, чем десять туземцев», став отцом, жаловался, что кто-то из его сыновей повредил колено, «играя во французский крикет, — не знаю, что это такое, но наверняка очень глупая игра». Французский герцог, который проигнорировал охоту на тигров, специально организованную вице-королем Индии, удостоился такого язвительного замечания: «Эти иностранцы не имеют никакого представления об охоте». А Менсдорф, которого принц Уэльский в 1929 году спросил, не посоветует ли тот ему нанести визит в Австрию и Венгрию, записал следующую беседу с королем:
«— Было бы очень славно, если бы принц смог провести некоторое время в Вене.
— Ему нужно еще очень много поездить по империи.
— Но все-таки было бы славно встретить его в Вене. Надеюсь, он как-нибудь сможет улучить момент и приехать — ведь он там еще ни разу не бывал.
— Да, может быть».
Менсдорф знал, что развивать дальше эту тему совершенно бесполезно.
Для короля, который никогда не был полиглотом, иностранные языки и неправильное употребление иностранцами английских слов служили неиссякаемым источником юмора. «Доносящиеся издалека признаки латинской словоохотливости, тевтонского грохота и бельгийского блеяния» — так описал одну международную конференцию личный секретарь премьер-министра, зная, что найдет в Букингемском дворце благодарную аудиторию. Король, с удовольствием и по многу раз выслушивавший любимые истории, снова и снова просил лорда Людвига Маунтбэттена описать визит своей сестры, кронпринцессы Луизы, впоследствии королевы Швеции, в кафедральный собор Уппсалы. Желая блеснуть знанием английского языка, тамошний архиепископ подошел к стоявшему в ризнице комоду и произнес такое поразительное объяснение: «Сейчас я раскрою эти брюки и покажу Вашему Королевскому Высочеству некоторые еще более драгоценные сокровища[143]».
Даже существующая между Старым и Новым Светом общность языка никак не могла повлиять на островную ограниченность короля. «Ближе всего я подошел к Соединенным Штатам, — говорил он, — когда стоял посередине Ниагары; там я снял шляпу и пошел назад». О том, что он собирался идти дальше, король не упоминал ни разу. Подобно многим людям его поколения, он представлял американцев в несколько карикатурном виде — как нахальных и хвастливых торгашей. Потому порой даже комплимент мог звучать непреднамеренным оскорблением — например, когда Хейг писал о генерале Першинге: «Я был чрезвычайно удивлен его спокойным, джентльменским поведением — таким необычным для американца». Другой пример: король отмечал, что вновь назначенный посол США Роберт Уорт Бингем «в большей степени британец, чем сами британцы».