«На третий или четвертый день мы получили подтверждение, что у него септицемия,[148] но публике не могли об этом сообщить. Это не только исключительно серьезная болезнь для любого человека, тем более для публичного деятеля, находящегося в центре внимания прессы, но к тому же очень продолжительная».
«Неприятности в легких», как называл это Доусон, отошли на второй план, когда обнаружилось общее заражение крови. Десятилетием позже с этим заболеванием могли бороться, используя сульфамидные препараты, еще через пять лет в распоряжении медиков оказался пенициллин с его почти магическими свойствами. Однако зимой 1928 г. целая группа выдающихся специалистов, число которых постепенно возросло до одиннадцати человек, фактически могла лишь наблюдать затем, как пациент сражается с болезнью. Первичный абсцесс находился непосредственно за диафрагмой; вот почему он был невидим на всех рентгеновских снимках, но если бы его удалось обнаружить, хирургической операции под наркозом было бы не избежать.
Бредивший из-за высокой температуры король во второй половине дня 12 декабря впал в бессознательное состояние. Старшая сиделка сестра Блэк позднее писала об этом моменте: «Врачи сделали все, что могли. Человеческие возможности на этом исчерпаны». И тут в комнату вошел Доусон. «Дайте-ка мне шприц! — внезапно сказал он. — Пожалуй, я еще раз попробую найти эту жидкость». Он снова обследовал грудную клетку и через несколько секунд отыскал нужное место. Можно, конечно, сказать, что ему просто повезло, однако подобное везение, как правило, приобретается лишь долгими годами практики. Погрузив иглу в грудь больного, Доусон тут же выкачал оттуда шестнадцать унций[149] гнойного содержимого. В тот же вечер король, все еще находившийся в коматозном состоянии, был прооперирован Хью Ригби; хирург удалил ему ребро и сделал дренаж. Дальнейшее ухудшение здоровья короля было приостановлено.
Примененный Доусоном метод лечения с позиций сегодняшнего дня можно назвать почти древним. Но как с этих же позиций оценить циркулировавшие в столице слухи? Например, герцога Йоркского весьма позабавило утверждение, будто принц Уэльский срочно возвращается домой, так как опасается, что младший брат попытается захватить трон в его отсутствие. Французский посол сообщал своему правительству, что король, как говорят, уже умер, а официальное сообщение об этом откладывается до возвращения наследника. Даже флегматичный Болдуин в мелодраматических тонах поведал племяннице, как произошла встреча принца с отцом: «Старый король, который почти неделю пролежал без сознания, наполовину приоткрыл один глаз, посмотрел на него и сказал: „Черт возьми, какого дьявола ты здесь делаешь?“ С этого момента наступил перелом, и король стал быстро поправляться. Это в точности напоминает сцену из „Генриха IV“, когда принц Генрих примеряет на себя корону».
Правда была не столь красочной. Услышав о болезни отца во время путешествия по Танганьике, принц действительно воскликнул, обращаясь к другу: «Только представь, завтра я могу стать королем Англии!» Однако нет свидетельств, что принц проявил какой-либо восторг, когда садился в Дар-эс-Саламе на корабль его величества «Энтерпрайз». За какие-то восемь дней преодолел 4700 миль, отделявших его от Бриндизи, промчался по Европе на личном поезде Муссолини и, наконец, вечером 11 декабря вошел в Букингемский дворец. Король, хотя и был весьма слаб, все же узнал сына. Однако никакого взрыва эмоций не последовало, хотя король все же полюбопытствовал, как принц поохотился в Восточной Африке. Перелом в болезни также наступил не в эту ночь. В последующие сутки состояние короля продолжало ухудшаться, пока шприц Доусона не принес ему желанной передышки. После проведенной Ригби в тот же вечер успешной операции болезнь отступила, однако упадок сил сохранялся. Даже две недели спустя Доусон все еще не был уверен в окончательном выздоровлении пациента. «Безопасность, а тем более выздоровление, — писал он, — пока еще являются делом будущего».
Королева пыталась облегчить страдания мужа. «Если бы все были такими, как она, — говорил Доусон, — насколько легче было бы работать». Королева демонстрировала не только стойкость духа, но и практичность, заставлявшую вспомнить о Флоренс Найтингейл. Когда Доусон попросил кусок увлажненного муслина, чтобы фильтровать воздух в комнате больного, королева сразу поняла, чего он хочет и где это найти. Пройдя по каким-то коридорам и поднявшись по черной лестнице, она привела Доусона в маленькую комнату, где, усадив доктора в кресло, достала со шкафа какой-то сверток; в нем оказались занавески королевы Виктории, которые много лет назад она осторожно сняла в Балморале и бережно хранила.