В этот момент, однако, было заключено своего рода перемирие — на период коронации и связанных с ней торжеств. Но даже тогда политические споры до конца не утихли. Когда Асквит передал королю представление на присвоение званий по случаю коронации, король проинструктировал Бигге ответить так:
«Он твердо считает, что при существующих обстоятельствах и до разрешения кризиса присвоение звания пэра было бы ошибкой и издевательством, особенно если учесть, что, возможно, придется назначить еще 500 пэров…
Король говорит, что он не в силах понять логику тех людей, которые при каждом удобном случае поносят палату лордов и вместе с тем явно хотят стать членами этого законодательного органа».
Выразив свой протест, король тем не менее утвердил подготовленный премьер-министром список, как и в прошлом году. Титул барона жаловался зятю Асквита, Эдварду Теннанту, виконта — отцу владельца Элибанка, маркиза — графу Крюэ. Король также даровал титул барона Бигге, ставшему лордом Стамфордхэмом, а Кноллису — титул виконта.
Через восемь дней после коронации король и королева ужинали с господином и госпожой Асквит на Даунинг-стрит, 10. Вечер включал в себя и театральные постановки: третий акт пьесы Джорджа Бернарда Шоу «Второй остров Джона Буля» и «Двенадцатифунтовый взгляд» Джеймса Барри. Однако ничто не могло отвлечь королевскую чету от повседневных забот. Пьеса Шоу была посвящена больной теме ирландских волнений, а в пьесе Барри героем являлся новоявленный рыцарь, самоуверенный и амбициозный, который настаивал на том, чтобы его жена играла роль суверена в салонных пьесах и посвящала в рыцарское звание во время репетиций в гостиной.
Битва между палатой лордов и палатой общин возобновилась в конце июня. За шесть дней пэры-юнионисты своими поправками так изменили законопроект, что полностью выхолостили его первоначальный смысл. Они даже реанимировали положение, на котором споткнулась прошлогодняя конференция: о том, что такие важные конституционные изменения, как введение гомруля, следует выносить на общенациональный референдум. Столкнувшись с таким вызовом, кабинет решил сообщить оппозиции о достигнутом с королем тайном соглашении. Если и эта мера не заставит юнионистов прекратить сопротивление, тогда следует просить короля назначить столько пэров-либералов, сколько необходимо для утверждения парламентского билля в его оригинальной форме.
Как ни странно, в течение этих восьми месяцев королевское обещание от 16 ноября 1910 г. действительно сохранялось в тайне. А ведь сэр Алджернон Уэст, личный секретарь господина Гладстона, любил говорить, что тайна перестает быть тайной, если ее знают больше трех человек. В одном только правительстве по меньшей мере двадцать человек знали о существовании договоренности между сувереном и премьер-министром. Более того, министры-либералы были печально известны своей болтливостью. Через несколько лет, когда лорда Китченера спросили, почему он так неохотно обсуждает в правительстве военные операции, тот ответил: «Потому что они всё рассказывают своим женам, за исключением Асквита, который рассказывает это чужим женам». Убеждая короля принять предложение правительства, Кноллис прекрасно знал о болтливости министров и счел необходимым добавить, что «весь кабинет (включая Ллойд Джорджа и Уинстона Черчилля) будет хранить конфиденциальное соглашение в нерушимой тайне». То, что он выделил эти две фамилии, уже не внушало особого доверия. Тем не менее Бальфур, большой любитель компаний, узнал о королевском обещании лишь в начале июля 1911 г., всего за несколько дней до того, как правительство сообщило о нем официально. Из секретов периода царствования Георга V этот сохранялся едва ли не лучше всех.
С того момента, когда обещание короля стало известно оппозиции, борьба за билль о парламенте велась уже не столько между либералами и юнионистами, сколько между фракциями в самой юнионистской партии. Правительство фактически гарантировало себе благополучный исход. Или пэры-юнионисты не станут препятствовать окончательному прохождению закона через палату лордов, или массовое назначение пэров-либералов лишит их большинства в коридорах для голосования.[58] Единственное, что оставалось неясным, — какое направление возьмет верх в юнионистской партии. Большинство, в которое теперь входил лорд Лэнсдаун, вторило словам Бальфура, будто дальнейшее сопротивление биллю о парламенте будет «всего лишь позой». Меньшинство, готовность которого умереть в последней траншее, закрепила за теми, кто в него входил, прозвище «несгибаемые», или «землекопы»,[59] оставалось непреклонным, не заботясь о тех унизительных последствиях, которые такое поведение могло навлечь на короля, парламент и всю страну.