Тут Гранье де Касаньяк, который, сидя среди публики, присутствовал на разбирательстве дела, что-то с раздражением выкрикнул.
— Вы желаете выступить свидетелем? — спросил его судья.
— Я не участвую в процессе, — ответил Гранье де Касаньяк.
— Тогда покиньте зал.
Судебные приставы вывели Гранье де Касаньяка из зала.
— Вы имеете ещё что-либо сообщить? — спросил Дюма председатель суда.
— Да. Как было условлено, противники должны были стрелять по сигналу. Дюжарье выстрелил и, увидев, что промахнулся, отбросил пистолет и ждал выстрела Бовалона. Тот целился так долго и тщательно, что один из секундантов даже обругал его. Бовалон не обратил на это внимания и убил Дюжарье выстрелом в голову.
— Понятно, продолжайте.
— Секунданты Дюжарье — это очевидно — не дали ему всех необходимых инструкций. Дюжарье не следовало бы бросать пистолет; он имел право держать его перед лицом, чтобы, по крайней мере, защищать эту часть своего тела. Вот почему благодаря, с одной стороны, преступному сговору, а с другой — незнанию правил поединка Дюжарье и дал себя убить.
— Я не понимаю, — возразил судья, — почему вы перед лицом этой трагедии продолжаете защищать дуэль. Не проще ли было, если бы Дюжарье отказался драться и обратился в полицию? Он спас бы себе жизнь.
— А к чему спасать свою жизнь, если вместе с ней человек не может спасти собственную честь? В кругах политики, журналистики, литературы и искусства честь — это священное слово. Дюжарье был директор крупной газеты; будучи оскорблённым, он не мог не отстаивать свою честь. Если бы он этого не сделал, он, вероятно, остался бы жив, но перестал бы быть французом. Все салоны Парижа закрыли бы перед ним свои двери; его лучшие друзья перестали бы с ним раскланиваться; он не смог бы больше продать ни одного номера «Ля Пресс», а люди покупали бы его газету лишь для того, чтобы выбросить её в сточную канаву. Да и чего стоит газета, если её возглавляет бесчестный человек?
— В таком случае, что же может помешать любому директору достойной газеты быть убитым или обесчещенным?
— Только его решимость дорого отдать свою жизнь, — гордо провозгласил Дюма. — Любому человеку чести, который подвергается опасности в той борьбе талантов и честолюбия, что идёт в нашей столице, достаточно проводить два часа в неделю в фехтовальном зале или в тире, чтобы заставить бояться и уважать себя. Платные убийцы никогда не станут ссориться с человеком, который умеет обращаться с оружием, несущим смерть.
— Значит, вы продолжаете упорствовать в оправдании дуэлей? — спросил судья.
— Да, я оправдываю их согласно Дуэльному кодексу, который должен быть признан законом.
— Вы полагаете, что этому устаревшему обычаю найдётся место в современном мире?
— Больше, чем когда-либо раньше, — ответил Дюма, — ибо сегодня Франция, увы, перестала быть самой богатой и самой сильной страной в мире. От прославленного стиха дю Белле[116] «Франция, матерь искусств, воинской доблести и законов»[117] нам остались лишь искусства, где мы сохраняем превосходство. Поэтому нам необходимо относиться к нашим искусствам и нашей культуре с величайшей серьёзностью. Мы должны не щадить собственных жизней в защите наших идей и наших идеалов. Только действуя таким образом, мы в определённом смысле останемся величайшим народом на земле, тем народом, к кому всегда будут обращаться люди, стремящиеся постигнуть истинное значение таких слов, как мужество, честь, красота и правда.
Публика — в ней находилось несколько самых известных литераторов Франции, — охваченная патриотическим восторгом, устроила Дюма овацию. Садясь на своё место рядом с сыном, Дюма шепнул:
— Теперь твоя очередь. Постарайся произвести такое же впечатление.
Александр тоже выступил в качестве свидетеля. Разумеется, он не сумел сравняться в красноречии с отцом; когда же он рассказал о том, как пытался обратить на себя ярость Бовалона, стремясь защитить беспомощного Дюжарье, по рядам пронёсся одобрительный ропот.
Никогда ещё репутация обоих Дюма не стояла так высоко[118].
Глава XXIX
118
Правосудию так и не удалось покарать Гранье де Касаньяка. Но Бовалон и Эквилес были осуждены соответственно на десять и восемь лет тюрьмы. Хаос революции 1848 года позволил им бежать после всего нескольких месяцев тюремного заключения.