— А, подожди, — приказал Людовик. — Я кое-что обещал своему врачу.
Оливье прошептал:
— Он испортит отличный экземпляр!
— Тогда сделай сам всё, что нужно!
— Я же хирург, а не палач, сир!
— Вот два дурака! Разберитесь сами, чёрт вас подери!
— Я ему покажу, что делать, — сказал Оливье.
Король согласно кивнул. Священник осенил себя крестом.
Под руководством Оливье палач аккуратно набил тряпок в горло пленнику и зажал ноздри, пока тот не умер от удушья.
— Отходи, о христианская душа! — пропел священник.
— Ну, конечно, так я ещё никогда не делал, — сказал палач. — Я думаю, ему было совсем не больно.
— Сомневаюсь, что это было приятно, — сказал Людовик.
— А теперь можно мне его взять? — спросил Оливье. Король поднялся, чтобы уходить.
— Мне всё равно.
— Что, что вы будете делать с телом? — спросил священник. Он боялся чёрной магии и некромантии[7]. Об Оливье ходили разные слухи.
— Я анатомирую его, ваше преподобие.
— Нельзя!
— Знать строение тела — вот обязанность хирурга. Как я смогу лечить живых, если не буду изучать мёртвых?
— Это противоречит закону Божьему, — сказал священник.
— Вы уверены, святой отец? — подозрительно спросил Людовик.
Священник задумался. Он был из крестьянской семьи, простолюдин, исполнявший столь неблагодарную обязанность. Люди сторонились его на улице. Его служба в Шатле не требовала от него глубоких знаний и изучения монументальных трудов по закону Божьему, к тому же он не был достаточно умён, чтобы разъяснить его. Он сказал упрямо:
— Это, во всяком случае, против обычая!
Оливье, видя, как добыча ускользает из рук, запальчиво возразил:
— Вы режете трупы святых, кстати, совершенно неумело, и рассеиваете части по всему миру. А мне вы говорите, что я, хирург, не могу рассечь один лишь труп преступника в интересах науки.
— Полегче, Оливье! — сказал король. — Мы предоставим это решение настоящему знатоку. Если мне память не изменяет, кардинал Балю ещё проживает в этом дворце. Сходи к нему, Оливье, и узнай его мнение. Вы тоже можете пойти, мой добрый капеллан, если вы не верите слову Оливье ле Дэма.
— Я не хотел сказать ничего подобного, — испуганно сказал священник. — Конечно, если кардинал разрешит, значит, я был совершенно не прав и...
Когда они ушли, Людовик кое-что вспомнил. Глядя на неподвижное тело на дыбе, он прошептал:
— Жалко, что он не назвал имя той женщины. Я бы послал это ей.
Неспешно он положил две медные монетки на глаза покойника. — Вот, держи. Я обещал тебе денег. Я всегда держу своё слово.
Глава 48
Оливье ле Дэм получил свою добычу. Недели напролёт он проводил запершись в своём мрачном кабинете, из-под двери которого тянуло спиртом, ароматическими веществами и смертью. Его никогда не любили, а теперь дворцовая прислуга, проходя мимо его кабинета, осеняла себя крестным знамением, каким бы святотатством он ни занимался, это было что-то запретное. Дурная репутация Оливье по ассоциации бросала некоторую тень и на короля. Оливье, несмотря ни на что, пребывал в радостном возбуждении. Насколько этот экземпляр был лучше тех разложившихся останков, которые он выкапывал из могил!
— Сколько всего я изучил, ваше величество! Сколько я уже узнал! История медицины вас не забудет!
— Гм?
Мёртвый садовник перестал интересовать короля. Он исполнил своё предназначение, указав на королевского брата как на персону, стоявшую за покушением на жизнь дофина. Людовик боялся, что не исключены и другие попытки покушения, по крайней мере пока жив Карл Гиеньский. Он удвоил охрану Шарлотты и детей, он удвоил свои усилия, направленные на подготовку Франции к гражданской войне. Занятый исключительно военной деятельностью, он совершенно забыл о своём лекаре.
— Что это ты говорил, Оливье? — очнулся он.
— О том, что я узнал нового, ваше величество. Оказывается, у людей есть желчный пузырь. Так же как у хорьков.
— Очень может быть! — рассеянно сказал король. — Запиши это, вообще всё записывай. А, кстати говоря, как тебе удалось убедить кардинала?
Оливье слегка замялся.
— Я ему дал маленькое обещание от вашего имени. Я ему сказал, что вы его освободите. Его светлость не смог вспомнить никаких канонических законов, что запрещали бы рассечение тела. Хотя он был непреклонен насчёт осквернения. Как будто я могу осквернить этот замечательный опытный образец.
Совесть не пошевелилась у короля, да ему было и не интересно.