Пустой и темный двор. Как удачно, подъезд открыт! Лифт медленно доползает до десятого этажа и, дернувшись несколько раз, к ужасу Екатерины, останавливается. Через несколько долгих секунд трогается снова и теперь уже без остановки добирается до нужного этажа. Екатерина звонит в знакомую дверь. В ответ — тишина. Еще раз нажимает на кнопку звонка. С тем же результатом. Уже уходя, по исконной человеческой привычке не смиряться и не верить глазам своим, дергает ручку двери. Дверь открывается, пропуская ее внутрь.
В прихожей и гостиной горел свет. Ни звука не доносилось ниоткуда. С гулко бьющимся сердцем Екатерина осторожно вошла в комнату. Сначала ей показалось, что там никого не было, но минуту спустя она увидела мужчину, лежащего в неловкой позе — лицом вниз — на диване. Левая рука его касалась пола. Екатерина почувствовала слабость в коленях: «Убили!» Потом заметила недопитый стакан с коричневой жидкостью. Пьян? И этот тоже? Не зная, что делать, она опустилась в кресло и принялась рассматривать спящего. Потом, решившись, подошла к дивану и слегка потрясла его за плечо. Ситников, а это был именно он, немедленно перевернулся на спину, открыл глаза, несколько мгновений всматривался в Екатерину, потом сел и с силой провел ладонями по лицу, прогоняя сон. Вздохнув, пробормотал: «Это вы? — не выказав при этом ни малейших признаков радости или удивления. — Живьем или во сне?»
— Здравствуйте, Александр Павлович, — ответила Екатерина, — это я, живьем.
— А как вы попали сюда? — Ситников окончательно проснулся.
— Дверь была открыта. Вы забыли запереть дверь.
— Неужели, — сказал Ситников без вопросительной интонации, продолжая выжидающе смотреть на Екатерину.
Екатерина подумала, что разговаривать с ним окажется труднее, чем она предполагала. Пока она собиралась с мыслями, Ситников сказал:
— А у меня сегодня праздник! Выпьете со мной?
— Какой праздник?
— Вышла наконец книга моего друга, на которую он убил лет пять своей недлинной жизни. Так выпьете со мной?
— Выпью. А о чем книга?
— О Нью-Йоркской публичке, история создания, фонды, ну и всякое такое. — Он протянул Екатерине книгу в твердой обложке. На обложке — величественное здание в классическом стиле — колонны, широкая мраморная лестница, два льва по обеим ее сторонам. Громадное полотнище-объявление, свисающее с горизонтального флагштока, на манер знамен в рыцарских замках, сообщает о выставке восточных рукописей. На ступеньках сидят и даже непринужденно полулежат пестро одетые молодые люди с книгами, конспектами, бутербродами, бумажными стаканчиками с кофе и мороженым. «History of culture: New York Public Library», автор — Майкл Гриффит. Она раскрывает книгу и читает посвящение: «Моим друзьям — Ли Чену из Нью-Йорка и Саше из Восточной Европы, которые меня понимали». На задней обложке — цветной портрет автора — улыбающийся голубоглазый парень лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами, в белой рубашке с распахнутым воротом. Майкл Гриффит.
— Он американец? — спрашивает Екатерина.
— Да. Берите, — он протягивает ей стакан все с той же светло-коричневой жидкостью, — давайте за Майкла! — Он выпивает залпом.
Екатерина лишь слегка пригубливает свой стакан.
— Я жил в Нью-Йорке почти полтора года, изучал финансы в Барухе[20], — сообщает Ситников, — и практически не вылезал из библиотеки. А Майкл работал там в справочном зале. Это вроде нашего читального. Классный парень был!
— Был?
— Был. Уже нет. Умер в декабре прошлого года. — Он задумался и потом сказал: — Ну почему они все умирают?
— От чего он умер?
— Точно не знаю, но подозреваю, что от СПИДа. Он был гей. Да нет, со мной все в порядке в этом смысле, — ответил он, заметив ее взгляд.
Екатерина покраснела.
— Он постоянно мучался от болей в спине и сидел на сильных болеутоляющих уже тогда. А это было… — он задумался, — почти четыре года назад. Удивительный человек был, совсем непохожий на американца в расхожем о них представлении. Начитанный, ироничный и очень деликатный. Никогда не забуду и часто вспоминаю один эпизод. К ним в читальный зал чуть ли не каждый день ходила некая странная личность — в Нью-Йорке их тьма, — бродяжка не бродяжка, неопределенного возраста, в самой что ни на есть зачуханной одежде и босиком. И никто не гнал ее, вот что удивительно! И не выказывал неудовольствия, не пожимал плечами за ее спиной, крутя пальцем у виска. Сидела, листала журналы, что-то бормотала. Ну, я однажды и высказался при Майкле в том смысле, что, мол, нечего ей тут делать по причине того, что она с большим приветом. На что Майкл мне ответил, что права у нее такие же, как и у остальных, так как они живут, слава Богу, в свободной стране. И добавил, что, может быть, библиотека — единственное доступное ей интеллектуальное удовольствие. И все это так мягко, без малейшего упрека или назидания. «Смотри, Саша, — сказал он мне, — видишь, она счастлива здесь!» А я вспомнил чеховского «Черного монаха» и попытался передать его на своем убогом английском. О душевнобольном человеке, который стал несчастен, когда излечился от своего безумия. Майкл страшно заинтересовался и записал название повести.