Стараясь держаться торжественно, герцог поднял руку и произнес:
– Клянусь гербом предков и честью, если я хоть что-то смогу сделать для вашего отца, леди Анна, я сделаю это! И слово мое так же верно, как то, что я христианин.
Анна удовлетворенно вздохнула. Ричард взял ее за подбородок. Их лица оказались совсем близко. В глазах принцессы мелькнул испуг, но она покорно опустила веки.
– Нет, леди Анна, – прошептал Глостер. – Я не воспользуюсь вашей слабостью. Я еще не заслужил этот поцелуй. Позже, может быть. А пока – молитесь за меня.
Еще миг, и он бы расхохотался. Вот уж чего он никак не ожидал, так это того, что придется изображать влюбленного Тристана. Анна открыла глаза, и Ричард, опасаясь, что она его уличит, не оглядываясь, отошел к двери.
– Сэр Роберт, коня!
Он уже не думал об Анне. Он думал о брате-короле. Эдуард уже наверняка мечется, ожидая его.
Король действительно не находил себе места, и едва Ричард, разгоряченный быстрой скачкой, вошел в его шатер, чуть ли не с кулаками накинулся на брата.
– Разрази тебя гром, Ричард! Где ты пропадаешь? Нам надо готовиться к битве, а тебя все нет.
Эдуард заметно изменился со времени бегства из Англии. Кажется, ему следовало хоть на время потерять корону, чтобы стать настоящим государем – твердым, рассудительным, трезвомыслящим. И хотя он по-прежнему волочился за красавицами, отдавал дань охоте и шумным застольям, дела королевства, которые прежде Эдуард считал всего лишь докучливой рутиной, теперь стали для него превыше всего. Он сделался хитер, расчетлив и больше не полагался на слова, не боялся интриговать, лгать и двурушничать. Рыцарственный Эдуард Йорк становился искушенным политиком. К тому же он научился по-настоящему ненавидеть и поклялся страшной клятвой отомстить всем своим врагам.
– Теперь я уже не буду так щепетилен, как прежде, – громко говорил он, стараясь перекрыть грохот паливших в ночи пушек, так как Уорвик, получив заведомо ложные сведения, приказал стрелять в сторону дороги, по которой, как он считал, должно подойти войско Йорков.
Оруженосцы облачали Эдуарда в боевые доспехи, со всех сторон затягивая винты и путаясь в застежках. Король почти машинально помогал, поднимал руки и поворачивался, мысли же его были далеко.
– Я не стану, как прежде, убивать лишь рыцарей и щадить ратников. Все эти простолюдины слишком долго верили Уорвику, чтобы я мог их простить. Сегодня я велю убивать всех – и опоясанных[82], и без пояса. Земли вокруг Барнета пропитаются кровью ланкастерцев и утучнятся их плотью, чтобы Белая Роза пышнее расцвела на этой почве.
Слуга подал королю шлем с плюмажем – длинными белыми перьями цапли. Эдуард водрузил его на голову, и оруженосцы пристегнули его к бармице[83]. Король поднял забрало и взглянул на все еще облачавшегося младшего брата.
– Все остается так, как было решено на Совете. Мы переведем свои войска восточнее пути от Барнета, и пусть Медведь палит хоть до судного дня по нашим старым позициям – вреда от того нам не будет. С наступлением я, как и обговорено, поведу главные силы, Гастингс будет наступать с запада. А ты, Ричард, оставайся на возвышенности и жди сигнала. Нам известна расстановка сил Уорвика, известны его намерения, и мы не упустим свой шанс. Мы все продумали и не проиграем!
Глостер не был бы собой, если бы не вставил шпильку самоуверенному царственному брату. Стараясь, чтобы его голос был слышен сквозь грохот пальбы, он заметил:
– Дай-то Бог! Но еще Тацит говорил: «In rebus bellicis maxime dominatur Fortuna»[84].
– Чтоб ты провалился, Дик!
Эдуард замахнулся на Глостера, словно собираясь ударить, но затем открыто усмехнулся.
– Обнимемся, брат. Одному Богу известно, чем все это закончится. Но звезды на нашей стороне.
Они обнялись, гремя латами.
– И да помогут нам святые угодники! – сказал король и вышел из шатра.
Ричард замешкался, проверяя крепления, сгибая и разгибая колени, чтобы убедиться в надежной подгонке доспеха. Когда он вышел, туман, который начал было рассеиваться, вновь сгустился и стал таким плотным, что воинов можно было различить только в нескольких шагах. Однако свет нового дня уже просачивался сквозь слои тумана. На мокрых ветвях деревьев висели бусины влаги, а земля под ногами была мягче ковра, так что обутые в тяжелые солереты[85] ступни Ричарда беззвучно пружинили.
Где-то в вышине раздался крик ржанки. Он казался совершенно нереальным среди окружавших Ричарда звуков большого лагеря. Кругом стоял лязг железа, слышались ругань, ржание обеспокоенных лошадей, в полумраке сновали одетые в сталь воины и командиры, трубили трубы, собирая разбредшееся воинство, а перекрывая всю эту какофонию, однообразно звучало пение «Веnedictus»[86]. Ричард пошел на этот звук. На росистой поляне новоиспеченный епископ Илийский Джон Мортон, недавно прибывший из Лондона, завершал походную мессу. Рыцари в доспехах и простые латники в кожаных панцирях, наемники с наборными нагрудниками и лондонские ополченцы в кирасах с чеканным грифоном[87] – все они коленопреклоненно получали отпущение грехов, которые им предстояло сегодня совершить.