«Тов. Виктору — лично.
Отношения с «Корсиканцем» и «Старшиной» и другими источниками заставляют меня поставить перед Вами вопрос о вызове меня хотя бы на несколько дней в Москву, чтобы я мог лично доложить по всем проблемам, касающимся этой группы. Переписка по указанным вопросам была бы затяжной и не выявила бы всех аспектов. По моему мнению, важность группы для нас не вызывает сомнения и будет полезно продолжить с ней контакт, добиваясь максимально возможного результата. Обсуждение в Центре этих моментов облегчило бы в дальнейшем наши отношения.
Если в Центре имеются иные мнения в отношении группы или ее отдельных членов, можно было бы рассмотреть и это, решив, как следует поступить в этом случае.
Независимо от вызова т. Захара в Москву, прошу вызвать и меня в Советский Союз. Это необходимо потому, что именно я непосредственно связан с берлинскими антифашистами.
4 июня 1941 г. Степанов».
Амаяк Кобулов с радостью ухватился за предложение Короткова. Уж очень не хотелось ему в одиночестве предстать перед начальством. Потому он сделал на письме дипломатичную приписку, одновременно проявив заботу о своем заместителе:
«Просьбу Степанова поддерживаю. Положение дел требует личного обсуждения. Кроме того, он пять месяцев не виделся с семьей. Захар».
Фитин понимал роль и значение антифашистских берлинских групп. Кроме того, он знал, что вся работа с ними ведется одним человеком — Коротковым. Потому счел невозможным, чтобы в эти тревожные дни «Степанов» даже ненадолго покинул Берлин[97].
В четверг 19 июня, вечером, в маленьком сквере в конце Шарлотгенбургского шоссе состоялась последняя встреча Журавлева с «Брайтенбахом». Она длилась всего несколько минут.
Взволнованный до предела, обычно весьма сдержанный в проявлении каких-либо чувств, «Брайтенбах» едва выдавил:
— Война… Нападение состоится в воскресенье, 22 июня… В три часа утра… Прощай, товарищ.
Они пожали друг другу руки и разошлись, чтобы никогда больше не встретиться.
Пятьдесят шесть лет спустя, рассказывая автору об этой последней встрече с Вилли Леманом, Борис Николаевич Журавлев признался, что не помнил и по сей день не может вспомнить, на каком транспорте и по какому маршруту он вернулся на Унтер-ден-Линден. Было уже около восьми часов вечера, но шифрограмму отправили в Москву немедленно, однако не по линии резидентуры, а диппредставительства, дабы придать ей больший вес.
В субботу 21 июня никто из сотрудников посольства по окончании рабочего дня домой не ушел. Все оставались на своих рабочих местах и чего-то ждали. Уже было известно — такого в секрете не удержишь — об указании из Москвы Деканозову срочно встретиться с фон Риббентропом. Нервничали и дипломаты, и члены их семей. Первый секретарь посольства Валентин Бережков то и дело безуспешно звонил в германский МИД.
Советской разведке тогда еще не было известно, что верховное главнокомандование вооруженных сил Германии определило заранее два секретных сигнала, которые должны были поступить в войска накануне дня «Д» операции «Барбаросса», назначенного на 22 июня 1941 года.
Один из двух этих сигналов должен был быть передан 21 июня ровно в тринадцать часов. Сигнал «Альтона» означал, что наступление переносится на другую дату, хотя войска в это время уже будут находиться в полной боевой готовности.
Сигнал «Дортмунд» означал, что наступление, как и запланировано, начнется 22 июня движением сухопутных войск и перелетом авиации через границу в три часа тридцать минут. Если метеоусловия задержат вылет самолетов, то сухопутные войска начнут свое наступление самостоятельно.
В тринадцать часов был отдан приказ «Дортмунд». Теперь уже даже сам фюрер не мог бы ничего изменить. Гигантская военная машина пришла в движение по всему многотысячекилометровому протяжению границы…
Вечером Коротков, которому уже до печенок надоело бессмысленное ожидание (в глубине души он прекрасно понимал, что никакие переговоры с министром фон Риббентропом ни к чему не приведут), зашел к Журавлеву и предложил:
— Пойдем, Борис, посидим где-нибудь, в последний раз пивка немецкого попьем…
Они направились в ближайшее пристойное заведение — открытую веранду ресторана оперы «Кроль», в здании которой после знаменитого пожара 1933 года проходили номинальные — на них ничего не решалось — заседания рейхстага. Поскольку каждое заседание завершалось дружным исполнением гимна, немцы, понизив голос, называли свой рейхстаг «самым большим и дорогим мужским хором в Германии».
У ресторана было одно достоинство. Здесь можно было за большие деньги и немалое количество продовольственных талонов получить хорошую, как до войны, еду и настоящее пиво.
97
Как выяснилось, Коротков волновался напрасно: Кобулова вызывали в Москву по иному поводу. Решался вопрос о его назначении наркомом НКВД… Узбекистана. Назначение и состоялось вскоре после начала войны. В начале 1945 года А. Кобулов был назначен первым заместителем начальника ГУПВИ (Главного управления по делам военнопленных и интернированных лиц) МВД СССР. Когда в 1953 году JI. Берия вновь стал министром МВД СССР, А. Кобулов, уже генерал-лейтенант, был назначен заместителем начальника контрольной инспекции МВД. После ареста Л. Берии в числе его ближайших сотрудников был арестован и А. Кобулов. 26 февраля 1955 года он был расстрелян.