Самое парадоксальное заключалось в том, что в составе делегации был еще один советский агент — но не НКВД, а военной разведки, сотрудник германского МИДа Герхард Кегель[54], коммунист и соратник Ильзы Штебе. Все время своего пребывания в Москве Кегель поддерживал связь с сотрудником Разведупра Красной Армии майором Константином Леонтьевым, в целях конспирации представлявшимся Павлом Петровым.
Арвид Харнак прекрасно знал, что в составе делегации и в персонале германского посольства имеются люди гестапо, фиксирующие каждый его шаг, как и других экспертов и консультантов.
У него хватило разума и выдержки не предпринимать самостоятельных шагов к установлению контактов с Лубянкой, от которой гостиницу «Националь», где он жил, отделяли лишь пять минут неторопливой ходьбы.
А может быть, его удерживала какая-то обида: он вполне мог расценить разрыв связи с ним как проявление недоверия с советской стороны.
НАШ ЧЕЛОВЕК В ГЕСТАПО
В последних числах августа 1940 года Александр Коротков вновь приехал в Берлин. На сей раз он поселился не в многоэтажном доме на Гейсбергерштрассе, 39, для сотрудников торгпредства, а в одной из гостевых комнат в помещении самого полпредства. Таких здесь было несколько — кое-кто из дипломатов жил даже в том здании, что выходило на Унтер-ден-Линден, большая же часть служащих, относящихся к техническому персоналу, обитали в глубине комплекса, в жилом доме на параллельной улице — Беренштрассе. Двери подъездов выходили только во внутренний двор, так что попасть на территорию полпредства или покинуть ее можно было только через единственные ворота с калиткой с Унтер-ден-Линден.
В первый же день, как положено, Коротков представился полпреду и резиденту НКВД Амаяку Кобулову-«Захару». Резидент принял Короткова вполне любезно, даже по-кавказски гостеприимно. Он знал о высокой репутации разведчика у руководства, но в то же время прекрасно понимал, что Коротков ему не конкурент на высокую и престижную должность резидента в Берлине. К тому же был достаточно хитер, чтобы не мешать «Степанову» в выполнении его задания. Ему же, Кобулову-младшему, будет спокойнее, если вся ответственность в случае неудачи падет на заместителя, присланного из Центра.
Короткова такое положение вполне устраивало, тем более что он ни на миг не сомневался: его официальный начальник — человек опасный. Не теряя времени, он приступил к работе. Сотрудников в резидентуре тогда имелось всего ничего, более или менее успешно обустроился в Германии Борис Журавлев («Николай»), прибывший сюда годом раньше в качестве заведующего консульским отделом. Впрочем, сейчас он занимал другую должность — представителя ВОКС в дипломатическом ранге атташе. Это оставляло ему больше времени и возможностей для основной, разведывательной работы. Журавлева Коротков немного знал по Москве, они служили в разных отделениях, однако регулярно встречались на стадионе «Динамо» в дни обязательных занятий физкультурой[55].
Журавлев, в отличие от многих других сотрудников разведки, был дипломированным инженером, закончил МВТУ им. Баумана, успел год поработать на Московском электрозаводе, прежде чем его направили на учебу в школу НКВД.
У Бориса на связи было несколько агентов в Берлине и два в Гамбурге и Данциге. Официально он не имел права ездить туда, но регулярно делал это, подвергаясь определенному риску. В случае задержания он мог попросту «исчезнуть» в пути или погибнуть при «несчастном случае».
К моменту прибытия Короткова Журавлев успел в Берлине жениться на сотруднице торгпредства Варе Кудрявцевой, и теперь молодожены ждали ребенка.
Естественно, прежде чем приступить к выполнению своего главного задания, Александр день-другой побродил по городу, осмотрелся. Берлин изменился, вернее, не так сама столица, как ее атмосфера. Во всем чувствовалась война.
Прежде всего — затемнение. В сентябре оно было не очень заметно, поскольку ночи стояли еще короткие, а немцы ложатся спать традиционно рано (и рано встают). Потому и в мирное время после десяти часов вечера свет в окнах жилых домов редкость. Но на главных улицах витрины магазинов, ресторанов, кинотеатров были наглухо зашторены, обычная для большого города неоновая реклама отключена.
54
Г. Кегель был оставлен в Москве на постоянную работу в посольстве Германии, в отделе экономической политики. Его последняя встреча с «Петровым» состоялась накануне нападения Германии на СССР. По возвращении в Берлин Г. Кегель, как и другие интернированные немецкие дипломаты, был награжден лично Гитлером крестом «За военные заслуги» второго класса. Он продолжал работать в МИД, затем был мобилизован в вермахт, однако участия в боях ему удалось избежать. По окончании войны Г. Кегель вновь встретился в Москве с К. Леонтьевым, уже полковником. В ГДР Г. Кегель многие годы работал в партийном аппарате, в журналистике и издательском деле на руководящих должностях. Президиум Верховного Совета СССР наградил Г. Кегеля орденом Красного Знамени.
55
Борис Николаевич Журавлев рассказал автору о таком примечательном случае, характеризующем нрав резидента. Кобулов и Журавлев были ровесниками, в сущности, молодыми людьми. Внешнее, чисто восточное дружелюбие Амаяка (одно время они даже были соседями по жилью) ввело Журавлева в заблуждение, которое могло бы завершиться для него трагически.
Как-то они вдвоем засиделись в кабинете. Борис был занят неотложной работой, от которой по техническим причинам нельзя было оторваться.
— Сходил бы ты за булочками, что ли, есть захотелось, — протянул Амаяк.
— Ну и сходи сам, — неосторожно ответил Журавлев, — ты же сейчас свободен…
Разумеется, рядовому сотруднику не следовало так говорить с резидентом. Тот был вправе сделать ему по такому поводу внушение. Но в какой форме? Реакция Амаяка была неожиданной и страшной. Кобулов взорвался и, разом утратив все свое внешнее обаяние, заорал:
— Ты с кем разговариваешь? Захотел в подвал на Лубянку попасть? Так это мигом!
Позже Кобулов ничего подобного себе не позволял, вел себя с Борисом так, словно ничего особенного не произошло. Но Журавлев понял, что то была не пустая угроза, не слова, сгоряча вырвавшиеся из уст экспансивного кавказца.