Приверженность Биржи принципу «одна акция — один голос» объяснялась не просто этической позицией. Нью-Йоркская фондовая биржа издавна была заинтересована в том, чтобы поддерживать веру инвесторов в честную, открытую систему торговли акциями. Но она была заинтересована и в новых листингах, особенно тех компаний, чьи акции сулили чрезвычайно высокую прибыль, и, когда эти два мотива приходили в противоречие, менеджеры NYSE не могли игнорировать свои коммерческие интересы.
В 1956 году семья Фордов решила акционировать одну из крупнейших компаний Америки, выпустив два типа акций — класса А для широкой публики и класса В «суперголосующие акции», имеющие более одного голоса, — для наследников Генри Форда. Став перед выбором между принципами и прагматизмом, NYSE отказалась от своей железобетонной преданности правилу «одна акция — один голос», и акционерная демократия начала трещать по швам. Сегодня Форды владеют примерно 4 процентами акций компании, но они дают им 40 процентов голосов на собраниях акционеров. Поскольку их акции почти всегда голосуют блоком, это гарантирует, что даже такого неумелого генерального директора, как Билл Форд, никогда не уволят — ведь он носитель фамильных генов[42].
Еще одну мину под акционерную демократию подложили 1 мая 1975 года. В этот день Уолл-стрит, нервничая, шагнула в неизвестное будущее — на Нью-Йоркской фондовой бирже отменили фиксированные комиссионные сборы со сделок. До этого брокеры работали в уютной, практически неконкурентной среде, которая не требовала от них особой компетентности. Теперь они должны были сами оговаривать свои комиссионные — но возможность зарабатывать огромные деньги обрадовала далеко не всех брокеров. Многие провели этот день настороженно озираясь, зондируя клиентов и прикидывая, как бы выторговать за свои услуги побольше. «Брокеры присматривались друг к другу внимательней, чем обычно. Они снова и снова консультировались с крупными клиентами — банками, пенсионными фондами, страховыми компаниями и взаимными фондами, но убеждались только в том, что клиенты будут торговаться до последнего», — писал в New York Times 2 мая 1975 года Роберт Коул.
Однако очень скоро самые смышленые брокеры и брокерские фирмы поняли, что 1 мая 1975 года Нью-Йоркская фондовая биржа в действительности простилась с пережитками, мешавшими главному в мире фондовому рынку развернуться в полную силу. Когда инвестиционный банк Donaldson, Lufkin & Jenrette (DLJ) решил разместить на бирже свои акции, чтобы его партнеры — владельцы смогли получить за свои доли деньги, природа подобных финансовых институтов радикально изменилась[43]. Брокерам больше не платили только за то, что они приходили на работу. Теперь им нужно было продавать, приходилось крутиться. Началась Великая Суета.
Результаты оказались революционными и носили взрывной характер. Спустя пять лет после того, как брокерам дали свободу, совокупная стоимость инвестиционных банков США составляла 22 миллиарда долларов, тогда как производственных компаний — 78 миллиардов. Спустя десять лет разрыв сильно сократился — 73 миллиарда против 113 миллиардов. К 2004 году инвестбанки стоили 218 миллиардов долларов, в два с лишним раза больше производственных (105 миллиардов).
Сегодня движущая сила американской экономики — это не промышленность, не информатика и не высокие технологии с наукой, а финансовый сектор, по одной очень простой причине: самой крупной и прибыльной индустрией в Соединенных Штатах (да что в США — во всем мире) является купля-продажа кусочков бумаги — или, если хотите, компьютерных байтов, — несущих информацию о долговых обязательствах и правах собственности. Производить и продавать сегодня никому не интересно. Это вчерашний день. В современном мире главное — владеть компаниями, которые производят и продают, создавать финансовые инструменты, представляющие бесконечное разнообразие рисков и выгод, и устранять все помехи на пути, чтобы этот бесконечный процесс выкраивания новых ценных бумаг мог идти так быстро и гладко, как только позволяет скорость реакций человека и компьютера. На этом пути вера в то, что право собственности влечет за собой определенные обязательства, — тоже помеха.
По большей части эта оргия купли-продажи законна и даже изящна. Используя все доступные им средства, инвесторы, которые действительно разбираются в происходящем на рынке, могут почти полностью застраховаться от серьезных потерь, когда цены падают, и хорошо заработать на подъеме. Но суммарный результат превращает Нью-Йоркскую фондовую биржу в гигантское казино, где круглые сутки идет самая крупная игра, которую только видело человечество. Общая сумма ставок колоссальна — рыночная стоимость зарегистрированных на бирже компаний, увеличенная бесконечными итерациями[44], и вместе с этой суммой растет доход казино, процент от сделки, слой сливок. Биржа-это Лас-Вегас на Восточном побережье, американское Монте-Карло, поскольку именно так она делает свои деньги.
42
В сентябре 2006 года Форда на посту гендиректора и президента Ford Motor сменил Алан Мьюлэлли, бывший до того гендиректором подразделения коммерческой авиации Boeing.
43
Donaldson, Lufkin & Jenrette была членом NYSE, работала с институциональными инвесторами, главным образом пенсионными фондами. Ограниченный капитал DLJ не позволял ей реализовать собственные честолюбивые замыслы, а правила NYSE не позволяли членам биржи продавать акции широкому кругу лиц и вести торговлю собственными акциями на самой бирже, поскольку это расценивалось как конфликт интересов. Однако в 1969 году NYSE под давлением своих членов разрешила им увеличивать капитал путем размещения акций на бирже, что DLJ и сделала в 1970 году. Она стала первой брокерской компанией, чьи акции обращались на NYSE. Как вспоминает Билл Доналдсон, «институциональные инвесторы ликовали, когда DLJ стала публичной компанией». В апреле 1971 года Merrill Lynch, Pierce, Fenner & Smith тоже объявила о выпуске акций, а за ней последовали практически все главные брокерские компании страны.