— И чем я могу быть полезен?
— Вы человек наблюдательный. Меня интересуют подводные течения в институте. Атмосфера. Может, вы охарактеризовали бы некоторых сотрудников, с которыми работали и которые до сих пор трудятся в институте?
— Да я с удовольствием. Но уже не так много помню. Я проработал там года четыре-пять. Потом, извините, сел, — он развел руками, и в его голосе прозвучал укор. — Меня выпустили по УДО, а так бы… ведь семь лет присудили.
Говорил Кондратюк практически без акцента, хотя, если судить по отчетам контрразведчиков, работавших с ним сразу по приезду из Америки, тогда он говорил плоховато. Русский не забыл, но английский акцент неистребимо пристал к нему. Зато после отсидки Анатолий Павлович не только почти избавился от акцента, но и обогатил свою лексику русским народным. По делу и без пересыпал речь солеными словечками.
Тихонов промолчал и подлил ему вина.
— В ИМЭМО, в мою бытность там, очень активно начали работать с англичанами. Готовили договора по атомному машиностроению и в химической отрасли. Это, так сказать, были зоны моей ответственности. СССР и Великобритания работали над… — Кондратюк призадумался, — порядка сорока различных тем разрабатывали, и не только с нашим институтом. Довольно часто их делегации к нам приезжали. Меня подключали к переговорам и в качестве специалиста, и в качестве переводчика.
— Это очень любопытно. Вы могли бы нам здорово помочь. Но нам с вами придется встретиться еще не раз.
— Я с радостью. У меня много свободного времени. Я — пенсионер. Хотя звучит смешно. Я еще полон сил и энергии. Мог бы быть вам более полезен.
— Посмотрим, возможно, что и правда мы сделаем наше сотрудничество максимально плодотворным. И для вас, и для нас. — Он подкинул Кракену «приманку»-надежду на оперативное сотрудничество.
Анатолий Павлович явно рвался в бой и хотел тряхнуть стариной, если за этим не стояло нечто большее. Например, желание втереться в доверие к молодому, наверняка неопытному сотруднику госбезопасности, так удачно и неожиданно свалившемуся ему на голову. Можно тянуть из чекиста информацию по крупицам, по оговоркам и, чем черт не шутит, завербовать его — Тихонова.
«Хорошо бы попытался, — размечтался Сергей. — Тогда он себя и выдаст. Но это было бы слишком просто. Опытный нелегал, отсидевший в тюрьме, вряд ли так легко себя выдаст. Станет присматриваться ко мне долго и настойчиво. Будет прощупывать. Я его, он — меня. Если он и проколется, только в силу возраста. Впрочем, он чертовски бодрый, совсем еще не старик. Фору многим даст».
Тихонов недавно вычитал в толстом журнале, что аргентинское танго в начале девятнадцатого века танцевали мужчины в паре. Ему невольно пришло на ум, что с Кондратюком тоже придется танцевать, совершенствуясь в процессе…
Анатолий Павлович подался вперед и сказал тихо:
— Я владею навыками конспирации.
— Не сомневаюсь, — серьезно откликнулся Сергей. — Но нам скорее понадобится ваш безупречный английский язык и манеры иностранца, чем навыки разведчика. — Тихонов намеренно не назвал его шпионом. — Мы не станем вами рисковать.
— Ну пощекотать нервы порой бывает приятно. Бодрит, знаете ли! — Он рассмеялся. Щеки у него раскраснелись от вина и от интригующего разговора.
— Вы ведь давно уже в Союзе? — Сергей решил отойти от темы сотрудничества, чтобы Кракен понадежнее заглотил приманку. — Уже привыкли к нашей жизни?
— Да уж, в полной мере. — Кондратюк скомкал салфетку, и было понятно, что несколько лет заключения для него не прошли даром. Обиду все-таки затаил. — Уже здесь, на Родине, — с нажимом уточнил он, — двадцать лет, даже чуть больше.
— Это я к тому, что акцент у вас все же сохраняется. А вы только английским так хорошо владеете или я могу рассчитывать на большее?
— Разве вы не видели мою анкету? — чуть приподнял брови Анатолий Павлович.
— Вы, наверное, догадываетесь, как у нас коллеги «любят» делиться информацией, — развел руками Сергей.
— Я неплохо знаю немецкий.
— Sie kennen die deutsche Sprache? Stellen sie sich vor, auch ich spreche deutsch![2]
— Haben Sie eine gute Aussprache. Ich unterrichtete die Sprache in der Schule. Designt Sprache bereits in Deutschland.[3]
— Wie kamen sie nach Deutschland[4]? — не удержавшись, спросил Тихонов, хотя это противоречило той линии поведения, которую он выбрал для себя, когда собирался на встречу с Кракеном. Его изумила легкость, с какой говорил по-немецки собеседник. — Nach seinem Willen[5]?
— Ну как вам сказать? Не совсем по своей, — эта тема ему явно не понравилась, и он перешел на русский. — Я просто хотел учиться. Разве это предосудительно? А во время войны я был и вовсе подростком. Прошло почти полвека. Я уже мало что помню. Скитался, голодал…
3