— А теперь съешь немного. Вот!..
— Хлеб и тушенка. Какие яства!
— Бери выше! Перед тобой утиный паштет. Ешь же!
— О! Сегодня я праздную гурмана. В Смольном угощалась шоколадом. Дома угощаюсь паштетом. Как вкусно! Теперь я и согрелась, и сыта.
— Вот ещё. Посмотри, сколько еды! Хлеба полторы буханки! Это всё принёс…
Владислав внезапно умолк, будто споткнулся, будто, бродя впотьмах, запнулся о колоду и едва не упал. Лариса перепугалась — уж не подавился ли? Но Владислав был просто бледен обычной своей синеватой бледностью зимнего жителя северного города, редко бывающего на свежем воздухе. Да и скудный паёк давал о себе знать. Сейчас, когда свет полумёртвой лампочки казался ей особенно ярким, Лариса заметила, как глубоко залегли на знакомом лице тени под скулами и возле носа. А лоб весь в продольных складках и испарине. А глаза! В них застыл не то испуг, не то настороженность.
— Кто же к нам приходил? Кто так щедр?
— Один мой приятель… Довоенный… Ты его не знаешь.
Владислав отвёл глаза.
— Это тот низенький в башлыке и тулупе? — допытывалась Лариса. — Почему он ушёл, не дождавшись меня? Он из Твери?
— Нет.
— Здешний, Питерский? Тогда почему не дождался меня?
— Ой, я ошибся, прости! — Владислав затряс головой, глаза его прояснились. — Он конечно же из Твери. Довоенный знакомый. В Питере проездом. Зашёл повидаться.
— Кто таков? Как фамилия?
— Рысаков. Ты его не знаешь, — проговорил Владислав не вполне, впрочем, уверенно.
Лариса задумалась.
— Рысаковы… Рысаковы… — Она делала вид, будто верит, отчаянно недоумевая: почему Владислав врёт и откуда на самом деле взялись деликатесы? — Нет, не помню Рысаковых. Ты уверен, что именно в Твери, а не здесь, в Петрограде?.. — проговорила она наконец.
— Именно в Твери! — в волнении Владислав всегда повышал тон. — Ты не можешь знать всех. Ты устаёшь. В Смольном, наверное, целый день суета.
— Да. Впрочем, нет.
— Ты так и не рассказала мне о сегодняшнем дне.
— Не рассказала? О чём? Ах, милый, я всё перезабыла. Прости. Может быть, завтра?
Владислав прикоснулся ладонью к её лбу. Прикосновение было приятно прохладным и таким ласковым, что Ларису моментально потянуло в сон.
— Я действительно хотела бы делиться с тобой всем-всем. Но сейчас…
— Не напрягайся. Лучше ложись.
Они дружно собрали со стола. Лампочка подмаргивала им из-под абажура, словно намекая, что уже пора отправляться спать, потому что она, лампочка, в самое ближайшее время намерена погаснуть окончательно и бесповоротно.
Лариса вспомнила о важном, уже лёжа в постели.
— Владя! — окликнула она мужа.
Тот не отозвался, но дыхание его было тихим и поверхностным. Уверенная в том, что Владислав не спит, Лариса продолжила говорить:
— Там, на Большеохтинском мосту, товарищ Томас помянул о каком-то Полковнике.
Как она и предполагала, Владислав тут же встрепенулся:
— О полковнике? Очередной военспец из генштабистов?
— Не уверена. Товарищ Томас сказал просто: Полковник. Думаю, это как у большевиков подпольная кличка, не имеющая отношения к воинскому чину. Так вот, товарищ Томас просил передать Полковнику, дескать, пусть заходит к нему на квартиру, на Пятую линию. Вот я и думаю теперь, кому я должна эту информацию передать. Кто у нас полковник?
— В нашем кругу полковников нет, — ответил Владислав. — Может быть, это кто-то из слушателей Института живого слова?
Лариса задумалась. Она припоминала насыщенный колючими льдинками воздух на Большеохтинском мосту и многозначительные интонации товарища Томаса.
Уснула она в полной уверенности, что в самое ближайшее время непременно встретится с упомянутым товарищем Полковником и передаст ему просьбу товарища Томаса слово в слово.
«Матушка, матушка, что во поле пыльно? Сударыня матушка, что во поле пыльно? Дитятко милое, кони разыгрались»[3].
Звонкий голос нянькиной дочки Клавдии разливается по саду. Лариса стоит посреди ярко освещенной террасы. Солнечный зайчики пляшут на чистых половицах. В дальнем конце террасы большой стол под скатертью с кружевным подзором. В полуденном свете скатерть кажется ослепительно-белой. Деревья сада, цветущая сирень, английский чайный сервиз — Ларисе кажется, будто весь мир отражается в медных боках самовара.
Матушка сидит недалеко от стола в кресле-качалке. На ней лилового оттенка шляпа с широкими полями, платье из белой кисеи и цветастая шаль. В таком наряде матушка похожа на огромный экзотический цветок. Край шали сполз с её плеча, кисти касаются половиц, но матушка не замечает этого, потому что она увлечена своими цветами. Кстати, тут же расположился и садовник. Он сидит перед матушкой на шатком табурете, с которого поминутно вскакивает. Но матушка усаживает его обратно. Хозяйка поместья «Липовый мёд» советуется со своим садовником относительно пересадки гераниевых кустов.