— Сударыня, очень часто мне кажется, что я не знаю и половины. И если вы хотите сказать, что я должен забыть себя самого и все, что мне удалось познать, чтобы увидеть, почувствовать то, что скрыто…
— Забыть себя? Нет. Возможно, вам просто следует помнить, кто вы.
— Не понимаю вас.
Боже мой, я действительно не понял ее.
Всполохи света озаряли стену и гасли, точно смеясь.
— Знаете, — сказала она, — мне самой с трудом удается заглянуть внутрь себя дольше, чем на пару мгновений. Заглушить голос разума и постичь свои мысли и чувства… и в то же время перестать составлять с ними единое целое. Отделиться от них. Взглянуть на саму себя со стороны. В таком состоянии… можно разглядеть истину. Так говорят.
— Кто? Где вы этому научились?
— Немногие паломники все еще приходят сюда.
— Я хочу сказать… ведь это не христианское учение, так?
Она настороженно взглянула на меня. Грянул гром. Но в воздухе между нами царило спокойствие. Нел сложила ладони.
— Я сказала «паломники-христиане»?
— Продолжайте.
— Время от времени у нас появляются люди из… дальних стран, о которых я даже не слыхивала. Они лежат дальше, чем Франция и Испания, дальше, чем Низинные Земли. Наверное, даже дальше тех мест, откуда к нам приходил Иосиф Аримафейский.
— На востоке?
— Где-то там.
— Вы имеете в виду святых людей? Волхвов?
— Верхом на этих… на верблюдах? Разодетые в дорогие шелка? — Она рассмеялась. — Скорее в лохмотьях и пешком. Они не владеют никакими ценностями, кроме духовных. Мы снабжаем их пищей и даем кров, и они облачаются в наши одежды. Посещают наши святыни, пьют из источников. И делятся с нами своим… пониманием жизни.
— Файк знает?..
— О нет. Хотя некоторые из них в прежние времена бывали в аббатстве. Встречались с аббатом и старшими монахами.
— И вашей матерью?
— Возможно.
Я облизал обсохшие губы.
— Какие травы она выращивала, Нел?
— В основном собирала. Она собирала в полях и в лесу больше трав, чем выращивала. Искала лекарства — от оспы, от овечьей чумы. Ее стремления и помыслы были безгранично чисты.
— А порошок видений?
Первые ручейки дождя заструились по стеклам окна.
— Ах, это, — сказала она.
— А если меня тоже подослали сюда, чтобы узнать о нем?
Нел не ответила.
— Если бы я оказался здесь, когда ваша мама была жива, наверное, я тоже умолял бы ее, как Джоан Тирр, дать мне пузырек…
Нел развязала одним коротким рывком шнурок, и плащ упал с ее плеч. У меня задрожали руки.
Она наклонилась, покопалась в холщовой сумке и достала оттуда заткнутый пробкой глиняный горшочек.
— Это он?
Гроза теперь окружила нас со всех сторон.
Наверное, вы думаете, я сошел с ума, доверяя этой женщине, завладевшей моими чувствами?
Возможно, вы правы. Возможно, в ту ночь во мне и впрямь поселилось безумство, рожденное многолетней неутоленной жаждой. Скажу лишь одно: едва я услышал о том, что в Гластонбери еще можно найти порошок видений, я понял, что не уеду из этого города, пока не испробую действие снадобья на себе.
Однако я и представить не мог, что Нел Борроу носит его с собой в своей сумке.
— Он помогает роженицам, — сказала она, — когда у них тяжелые роды. И облегчает страдания женщин, если у них сильное кровотечение после родов.
— Это обычная практика?
— Еще его принимают те, кого мучают беспричинные головные боли, вызывающие яркие круги перед глазами.
— Ваша мать впервые выявила эту болезнь?
— Конечно же нет. Она была известна, в том или ином виде, с древних времен. Удивительно, что вы не слышали о ней в ваших университетах.
— По правде сказать, — ответил я, — слышал.
Я вспомнил об этом заболевании, наблюдая за тем, как Нел Борроу выставляла ряд предметов на освещенный свечой стол. О болезни я узнал не из книг, лишь с чужих слов, а все, о чем не написано в книгах, всегда вызывало у меня подозрения. Да и как могло быть иначе?
Ignis Sacer.[17]
Об этой малораспространенной, но страшной форме чумы мне рассказывали во Франции в прошлом году. Тогда умерло много людей, но скорее от самой болезни, чем от ее воздействия на рассудок. Выжившие говорили о видениях, одновременно ужасных и великолепных.
Священный огонь.
Болезнь вызывала жжение внутри тела: страшные мучения, конвульсии, полная потеря контроля над движениями. Монгер назвал это танцем. Описание хорошо соответствовало тому, что случилось во Франции, где разносилась молва о гневе Господнем, посланном на людей за неверие. Я не читал о болезни в книгах и потому не доверял разговорам, посчитав их преувеличением, нацеленным на то, чтобы посеять страх и заставить людей подчиниться религиозным догматам.