Множество огней на лугу действовали успокаивающе, но того, что мы узнали час назад, было достаточно, чтобы у кого угодно отвалилась челюсть и наступил паралич. Всю обратную дорогу я молча сидела в кресле, с мазохистским упорством стараясь припомнить кое-какие из своих детских кошмаров.
Когда мы снова очутились на земле, я попросила Стастны, чтобы он ненадолго оставил меня наедине с Пепси.
— Милый, ты точно знаешь, что делаешь? И ты знаешь, что делать дальше?
— Думаю, да. Но сначала, мам, я должен поговорить с мистером Трейси, убедиться, что все верно.
— А мне можешь сказать?
— Прости, мам, нет.
Мы стояли лицом к лицу, и я не могла удержаться от искушения протянуть руку и убрать у него со лба прядь волос.
— Ладно, Пепс. Ты в курсе, что вырастешь красавцем?
Он взял меня за руку и, повернувшись спиной к дирижаблю, потащил за собой.
Мы лавировали между группами людей и самых разных тварей, и все тепло приветствовали нас, как старых друзей или товарищей по оружию. Они умели плавать, летать и невероятно быстро бегать. Их изощренное оружие могло наносить любые раны, поражать сердца за самой толстой сталью.
Во всем ощущалось всамделишное единство: не доносилось ни боязливых шепотков, ни ропота колеблющихся, только смех со всех сторон. Впрочем, вынуждена признать, что при звуке смеха наиболее экзотических из наших… союзников можно было не на шутку перепугаться.
— Каллен! Эй, Каллен! Да здесь же!
Я сощурилась во тьму, и мне показалось, что от одного из костров мне машет Вебер Грегстон, — но не могу ручаться. Я хотела остановиться и проверить, однако Пепси решительно тянул меня за руку.
Вдобавок со всех сторон звучала музыка — странная, красивая и часто завораживающая. То и дело мне хотелось остановиться и прислушаться — к голосу ли, к шороху ли крыльев. Один инструмент напоминал микроскоп и звучал ни на что не похоже.
Но Пепси не останавливался. Он тянул меня и тянул — и явно раздражался моими непрестанными вопросами, что это была за песня или что за создание ее играло.
С момента, как мы достигли луга, мистер Трейси почти не двигался. Для нас раскинули тент величиной с шатер шапито, и пес почти все время проводил внутри — спал или, если хватало сил, совещался с командирами прибывающих отрядов.
Когда мы достигли тента, нас ждал старый знакомый.
— Гусиные маски и кофе, венецианские танцоры.
— Кипучий Палец!
Старик расплылся в улыбке и отсалютовал нам взмахом знакомой резной трости. Благодаря Пепси я теперь понимала, что он говорит.
— Твоя мама видела?
— Да, она все видела.
— Пепси, — повернулась я к сыну, — а ты и раньше знал о кафе?
— Да, мам, но никогда не видел. Только слышал от мистера Трейси.
— Каллен, ты там ничего не вспомнила?
— Нет. А должна была?
Судя по взглядам, которыми обменялась эта троица, я должна была вспомнить, ой как должна была.
— Ладно! — вскипела я. — Сдаюсь. Что на этот раз я пропустила?
Опираясь на трость, вырезанную из первой Кости Луны, Кипучий Палец медленно поднялся на ноги и подошел ко мне вплотную. Им владел гнев.
— Как же ты могла забыть, Каллен? Там же все и погибли! На этом холме, у самой цели! — Он хотел что-то добавить, но был настолько разгневан, что не смог — или же самообладание оказалось сильнее.
Взяв за руку, Пепси повел его к выходу из тента. Больше я Кипучего Пальца не видела и не знаю, что с ним стало. Когда он ушел, мистер Трейси сообщил мне, что единственные дети Кипучего Пальца, Умляйтунг и Тукат, погибли в той битве[71]. В день, когда я использовала четвертую Кость, чтобы спастись! Теперь я понимала его гнев. Давным-давно в двух шагах отсюда я погубила его семью, а сейчас даже не вспомнила об этом.
— Мистер Трейси, если я ничего не помню, какой от меня будет прок, когда начнется сражение?
Он задумался и уже хотел ответить, когда вбежал Пепси.
— Мам, пошли выйдем!
Голос его и выражение лица красноречиво свидетельствовали, что нужно бросать все и бежать во всю прыть.
Я помню немногие из своих детских снов, но этот помню четко — он повторялся много раз. Я сижу где-то на улице, одна. День ясный, и я занята чем-то своим — может, у меня на коленях кукла и я с ней разговариваю. Что-то заставляет меня поднять голову, и там — во все небо, от горизонта до горизонта — я вижу чье-то лицо. Я напугана, но дети с чем угодно способны свыкнуться, поскольку их мир не знает границ: когда тебе восемь, возможно все. Лицо во все небо — это, конечно, невероятно, но отнюдь не смертельно. Кто это был — Бог? Понятия не имею, потому что самого лица я не помню — только то, что оно занимало все небо надо мной. Это лицо мужчины; он ничего не говорит, но смотрит прямо на меня. Воздух напоен острым, пряным ароматом, и нет ничего невозможного. Я просыпаюсь.