К ним приближались две фигуры, хрустя по льду перрона. Но это оказались носильщик и сестра милосердия из какого-то австрийского католического ордена — никто из них не соответствовал представлениям Эллери о всемирно известном психоаналитике.
Сестра быстро увела маленького итальянского священника, а носильщик подбежал к Эллери, тяжело дыша и что-то лопоча по-немецки. Понять его было для Эллери непосильной задачей. В итоге он оставил чемодан на попечение носильщика, хотя тот в точности походил на Генриха Гиммлера, и побежал к телефону. Ему ответил взволнованный женский голос:
— Герр Кавин? Но разве герр профессор не с вами? Он же погибнет от холода! Ждите его — он должен вас встретить. Где вы находитесь, герр Кавин? Westbahnhof? Герр профессор найдет вас.
— Bitte schon[135], — пробормотал «герр Кавин», чувствуя себя, как Ландрю[136], и вернулся на перрон в ледниковую эпоху. Там ему снова пришлось ждать, топая ногами, дыша на пальцы рук и понимая только каждое пятое слово носильщика. Ему, как всегда, «повезло» — должно быть, это самая холодная зима в Австрии за последние семьдесят пять лет. Где же Fohn — теплый ветерок с Австрийских Альп, ласкающий волосы королевы Дуная? Все унесено ветрами мифа и фантазии.
Вместе с «Венской кровью», превратившейся в застывшие алые сосульки, с «Весенними голосами», заглушёнными зимой и криками мальчишек, продающих послевоенную «Моргенблеттер», со «Сказками Венского леса»[137], заключенными в старинную музыкальную шкатулку, которая сломалась навсегда... Эллери дрожал и подпрыгивал от холода, покуда переодетый Гиммлер что-то ныл о die guten alten Zeiten[138].
«Они сгорели в газовых камерах, — с беспричинной злостью подумал Эллери. — Расскажи об этом Гитлеру!»
«На прекрасном голубом Дунае...»
Стуча замерзшими ногами, Эллери негодующе взирал на послевоенную Европу.
Профессор Зелигман прибыл в начале одиннадцатого. Вид его массивной фигуры в черном пальто с воротником из персидского каракуля и башлыком в русском стиле действовал согревающе, а когда он взял одну из онемевших верхних конечностей Эллери в свои большие, сухие и теплые руки, Эллери почувствовал, как оттаивают его тело и душа. Это напоминало встречу после долгих скитаний с патриархом родного племени. Место не имело значения — где патриарх, там и дом. Особенно поразили Эллери глаза Зелигмана. На фоне лица, словно состоящего из застывшей лавы, они казались двумя кратерами.
Эллери едва обратил внимание на изменения, происшедшие на Карлс-плац и Мариахильфе-штрассе, когда они ехали в древнем «фиате» психоаналитика, ведомом походившим на ученого шофером, в университетский район, где проживал старик. Он был слишком поглощен процессом согревания.
— Вы находите Вену не такой, как ожидали? — внезапно спросил Зелигман.
Эллери вздрогнул — он пытался игнорировать разрушенный город.
— В последний раз я приезжал сюда много лет назад, герр профессор. Это было задолго до войны...
— И мира, — с улыбкой закончил старик. — Мы не должны упускать из виду мир, мистер Квин. Эти трудные русские... Не говоря уже о трудных англичанах, трудных французах и — bitte schon — трудных американцах. Однако благодаря нашей традиционной Schlamperei[139] мы все еще живы. После войны в Вене была популярна песня «Es war einmal ein Walzer; es war einmal ein Wien»[140]. Теперь мы поем снова, когда не поем «Stille Nacht, heilige Nacht»[141]. Повсюду люди говорят о die guten, alten Zeiten. Как это будет по-английски? О добрых старых днях. Мы, венцы, плаваем в ностальгии, где очень высокое содержание соли, поэтому удерживаемся на поверхности. Расскажите мне о Нью-Йорке, герр Квин. Я не посещал ваш великий город с 1927 года.
Эллери, пересекший океан и половину Европы, чтобы поговорить совсем о другом, был вынужден описывать послевоенный Манхэттен. Пока он рассказывал, его ощущение времени, замороженное гиперборейским[142] полетом, начало оттаивать, и он ощутил внезапный шок, как будто нечто забытое стало требовать к себе внимания. Завтра начинается суд над Казалисом, а он на другом континенте сплетничает со стариком о посторонних вещах! Пульс протестующе заколотился, и Эллери замолчал до тех пор, покуда автомобиль не остановился на какой-то широкой улице, название которой он не удосужился прочесть.
136
Ландрю, Анри — французский преступник, убивший десять женщин и мальчика. Казнен в 1922 г.