— Я описал мой случай, и они его приняли.
Фрэнк выдохнул струйку дыма.
— Ладно, это не мое дело. Я просто немного завидую. Конечно, я интересовался, что привело тебя в семинарию; так положено. Все семинаристы всегда выглядят слегка не на своем месте, как свежие призывники в армии. А ты был таким умным, самодостаточным, уравновешенным. К тому же, выглядел как кинозвезда. Я даже думал, что твое решение уйти в религию — это что-то вроде реванша, попытка свести с ума какую-нибудь девушку… или всех девушек на свете.
Мэтт рассмеялся.
— Мое решение уйти в религию — это была попытка сохранить собственную чистоту, и она удалась. Но именно поэтому мое служение провалилось. Слишком эгоистичное намерение.
— Секуляризация редко разрешается. Большинство бывших священников уходят без благословения, попадают во что-то вроде морального лимба[82]. Мне пришлось жениться в епископальной церкви, а ты свободен оставаться католиком…
— Я еще не свободен, — перебил Мэтт. — Когда вы женились… ваша жена была вашей первой женщиной?
— Нет. Я не был девственником. Я… честно говоря, слегка ополоумел, когда оставил сан. Не знал, как и что, в моем уже не юном возрасте… Пустился во все тяжкие. Экспериментировал, прежде чем нашел то, что мне было нужно.
Мэтт почувствовал, что краснеет.
— Я спрашивал не об этом… Просто хотел знать, была ли ваша жена первой женщиной, с которой вы стали встречаться. Обычно бывшие священники женятся на бывших монахинях. Но вы сказали, что она вдова.
— Сэнди уж точно не монахиня. Слушай, Мэтт, если ты намерен ходить вокруг да около, то это зря. Лучше сформулируй конкретно, что ты хочешь узнать, и спроси прямо. — Он смущенно покосился на Мэтта. — Тогда и не узнаешь больше того, что тебе положено. Ну, вот, мы опять вернулись к прежним временам: я выдаю директивы, ты слушаешь. Но я, по крайней мере, прошел это испытание прежде тебя. Это хуже всего — пытаться социализоваться в миру, среди множества женщин, с которыми теперь следует общаться совершенно иначе и непонятно, как. И еще — пережить привычку избегать их, уклоняться от них, которую мы получили в семинарии.
Мэтт кивнул:
— А что делать с положениями церковной доктрины? Теперь, когда я в миру, кажется совершенно невозможным жить согласно церковным правилам.
Фрэнк рассмеялся от всей души, выпустив напоследок целое облако дыма, затушил сигарету подошвой на цементе, потом подобрал окурок и аккуратно завернул его в вынутую из кармана бумажную салфетку, прихваченную в какой-то закусочной.
«В этом весь отец Проныра, страшный чистюля, — подумал Мэтт. — Как ему удалось совершить удивительный переход между священством и светским мировоззрением?»
— Что, ты уже чувствуешь свою большую близость со смущенными прихожанами, которые явились на исповедь? Да, это нелегко. Мы покидаем священство такими же, какими пришли в него — неловкие гадкие утята, несмотря на всю свою утонченность. Чересчур образованные, чрезмерно этичные и совершенно неопытные в жизни. Разве ты до сих пор не понял, что нет ни малейшей возможности не грешить в миру? Невозможно быть безгрешным, не утратив при этом человеческой сущности и человеческих чувств. Секрет состоит в том, чтобы выбирать грехи, которые наносят меньший вред другим и тебе самому.
– «Не навреди», — процитировал Мэтт клятву Гиппократа, которую принимают врачи. — Принцип Дао, не так ли?
— Ага. Мы воспитаны в культуре и церкви, которые настаивают на том, чтобы мы творили добро. Даже если это означает перенос нашего понимания добра на людей, у которых другие понятия. Я пришел к выводу, что в духовной сфере отсутствие злого умысла важнее для человеческой души, чем наличие строгой системы заученной нравственности. От навязанных понятий «добра», принятых в обществе, пострадало больше народу, чем от того, что людям позволялось быть людьми.
Мэтт вслушивался в каждое слово, понимая, что, оставив служение, Фрэнк автоматически сделался отверженным, парией. Его женитьба, несанкционированная церковью, в которой он вырос и принял сан, была тому иллюстрацией. А он, Мэтт, может оставаться чистым и незапятнанным, если будет вести себя согласно заповедям и Святому Престолу.
Он может жениться в церкви, если сумеет найти неразведенную женщину. Если ему повезет, он может даже найти достойную партнершу на всю оставшуюся жизнь с первого раза, совершив только не слишком большой грех потакания влечениям плоти, и пойдет к венцу невинным, как Дева Мария, избежав множества сексуальных проб и ошибок. Однако, здесь таится ловушка: искать партнера исключительно по таким критериям — все равно, что шарить наощупь в темноте, и оба они почти вслепую пойдут на самый важный в их жизни шаг. Такой союз чреват разводом, а развод ввергнет «идеального» бывшего священника в окончательный целибат на всю оставшуюся жизнь.