Сегодня вечером от нее просто било током — так она была наэлектризована, и ее с трудом сдерживаемое возбуждение заставляло Мэтта дергаться. Он думал, что Макс Кинселла, должно быть, вполне разделял эту лихорадку премьеры, что они отлично понимали друг друга и подходили друг другу… тогда как сам он чужой на этом празднике жизни, неловкий самозванец на сцене, с которой совсем незнаком.
— Ну, где, скажите на милость, этот Луи?
Темпл выбежала из спальни, безуспешно пытаясь вдеть сверкающую длинную сережку в мочку левого уха.
— Тут его нет. Икорка тоже где-то гуляет. У тебя что-то не получается?
— Ай!.. Ох, я… вообще какая-то растяпа… сегодня! Я редко надеваю эти дурацкие бирюльки. И теперь не могу найти дырочку.
— Я даже не знал, в смысле, не замечал, что у тебя проколоты уши.
— Это потому, что на голове у меня ржавая мочалка. Она всех отвлекает.
— Я бы попробовал помочь, если бы сумел, — отражение Мэтта во французской двери неуверенно протянуло руки.
— Просто посмотри и скажи мне, куда совать.
Темпл подошла к нему и предъявила покрасневшую мочку, не переставая тыкать в нее сережкой, точно отбойным молотком.
Мэтт сморщился от вида этой операции и быстро протянул руку:
— Давай! Вот, похоже, гвоздь вошел в стенку.
— Отлично, — Темпл застегнула миниатюрный замочек и улыбнулась, вытянув из-под локтя маленькую серебристую сумочку, усыпанную стразами: — Надеюсь, я ничего не забыла. Совершенно не привыкла к этим лилипутским вечерним ридикюльчикам… кстати! Ты потрясающе выглядишь!
— Ты так думаешь? — Мэтт снова одернул рукава смокинга. Торчащие рубашечные манжеты ему по-прежнему не нравились.
— Идеально, — Темпл поддернула его рукава на два сантиметра вверх. — А как я? Ничего лишнего?
Ему вдруг представилась супружеская чета, привычно оглядывающая друг друга перед выходом в свет, и эта мысль заставила его нервничать еще больше.
— Идеально, — повторил он, как попугай, не придумав ничего лучшего, но его тон был не слишком уверенным. Платье Темпл было очень тонким и коротким, усыпанным стеклярусом, с бусинками по подолу… Вроде бы, бесформенное, но одновременно облегающее, оно струилось и серебрилось, точно поток ртути.
— Как тебе последняя модель Стюарта Вейзмана? — она повертелась перед ним, демонстрируя икры в светлых прозрачных колготках. — Мои первые вечерние туфли на шпильках после знаменитого двойного сальто с лестницы в «Хрустальном фениксе».
Мэтт честно изучил черные замшевые туфельки с ремешком на щиколотке. Их изогнутые линии напоминали скульптуру Бранкуши[98], а стальной каблук был усыпан стразами.
— Произведение искусства, — заключил он с видом знатока.
Темпл вздохнула с плохо скрытым волнением:
— Ну, что, пошли?
Мэтт посмотрел на часы — дешевенький «таймекс», который смотрелся убого на фоне арендованного смокинга, который его вынудили надеть.
— У нас осталось всего двадцать минут.
— Я знаю! — Темпл бросилась в прихожую и тут же остановилась, но вовсе не затем, чтобы он открыл перед ней дверь. Ее лицо с умело наложенным незаметным макияжем омрачилось: — Луи неизвестно где шляется все последнее время. Где он может быть? Это не похоже на него — покинуть меня в трудную минуту.
— Ты думаешь, что шоу будет настолько ужасным?
— Я не знаю! Я же автор — автор не в состоянии смотреть со стороны. Ты посмотришь и потом мне скажешь. Я вряд ли осмелюсь даже взглянуть на сцену.
Мэтт рассмеялся и все-таки открыл перед ней дверь.
Темпл уж точно умела себя накрутить как следует.
Несмотря на задержку, они прибыли в «Хрустальный феникс» достаточно рано, чтобы у нее еще оставалось время на лазанье по подвальным помещениям. Она привела Мэтта к лифту, который опустил их вниз бесшумно и плавно, как по волшебству. Мэтт не мог не подумать о шкафчике фокусника, войдя в который, люди исчезают и появляются вновь по мановению его руки. Несмотря на то, что лифт, казалось, вообще не двигался, стальные двери раздвинулись перед ними этажом ниже, в просторном пустынном помещении, похожем на ангар — антитеза классическим декорациям наверху.
Мэтту пришлось выдержать новый шквал цокота шпилек по твердой поверхности — на этот раз, по цементу, новый приступ премьерной лихорадки, а также вид множества хористок и самодеятельных актрис разной степени раздетости, отчего уши у него запылали. Он всего восемь месяцев был обычным гражданином, когда бы он успел пресытиться простыми проявлениями этого мира, подчеркивающего, а не отвергающего контакты мужского и женского начал?