— Чеп, сколько, по твоим расчетам, стоит эта старая фабрика?
— Если под «старой фабрикой» ты подразумеваешь «Империал стичинг», понятия не имею, — отрезал Чеп. Его просто выворачивало от гадливости. Как только Хун разыскал мать? Он добавил: — Стоит она наверняка немало. Но это не фабрика. Это фирма. У нас большой штат, мы производим товары и получаем неплохую прибыль. Это не просто способ заработать на жизнь. Это живое существо.
— Миллиона четыре-пять?
— Я бы не удивился.
В действительности он понятия не имел, сколько может стоить фабрика, и названная матерью сумма его по-настоящему изумила. Он никогда и не думал об «Империал стичинг» как о чем-то выражающемся в долларах или фунтах. Фирма была его жизнью, а жизнь на деньги не переводится. Половинным паем в «Империал стичинг» они с матерью владели, казалось, всегда. Он еще не привык к мысли, что теперь половина мистера Чака тоже принадлежит им.
— Он нам предлагает вдвое больше, — сообщила Бетти. — Редкостный куш. Миллион гиней[9].
Чтобы ничем себя не выдать, Чеп вновь принялся жевать, хотя уже чуть ли не давился. Как же противно толковать о фабрике и деньгах в обществе совершенно чужого человека — этого пролазы-китайца. От выражения «миллион гиней» в устах матери его просто передернуло, как передергивало от крепких ругательств, слетавших с языка у отца.
— И тебя это предложение привлекает? — спросил Чеп наконец.
Бетти покосилась на мистера Хуна, который уставился на нее, словно бы подстрекая окоротить сына.
— Тут не в предложении суть, — заявила мать. Отодвинув стул, она уже вставала. — Суть в цене. Расскажите ему, мистер Хун, а я пока отлучусь — схожу потрачу пенни.
Мистер Хун улыбнулся ей:
— Когда я все слажу, у вас пойдет счет уже не на пенни.
Чеп сощурил глаза.
— Простите, что вы сказали?
5
— Ну ладно, ты ему дал понять, что даже дослушать до конца не хочешь. Но зачем так грубо-то? Зачем сразу в штыки, а?
Тут Бетти прервала свою речь, чтобы набрать в рот воздуха и, округлив покрытые легким пушком щеки, подуть на свою чашку с «Майло»[10]. Они были уже дома — в Альбион-коттедже, на окутанном туманом Пике — и пили один из множества известных Вану горячих напитков, прежде чем по очереди посетить ванную и достать из сушильного шкафа (у матери и сына были отдельные полки) свои пижамы; этот ритуал отхода ко сну всегда вызывал у Чепа чувство неловкости, особенно после свиданий с Бэби или Мэйпин. Нет, он не чувствовал себя распутником или грешником, но у него появлялось ощущение, что он изменил матери, пренебрег ею. Когда какая-нибудь женщина стягивала с него джемпер, он порой говорил себе: «А ведь этот джемпер мать связала».
— Меня его предложение не заинтересовало, — сказал Чеп.
— А ты бы еще чуточку послушал.
— Я услышал все, что хотел.
В подобных ситуациях у него пробуждались неприятные воспоминания — он сознавал, что говорит отцовским голосом, и даже чувствовал себя тщедушным старичком, которого вечно пилит властная жена. Мать он любил и иногда жалел за малообразованность — бедняжка окончила всего четыре класса. Однако Чеп был просто вынужден проявлять здоровый эгоизм, чтобы не попасться в капкан сочувствия к матери с ее ранним горем — безвременной смертью Чепа Первого — и с ее нелепой заботливостью, которой она его сковала по рукам и ногам. Он часто замечал, что ее зловещие предостережения насчет местных женщин — дескать, все они одинаковы, все только о наживе думают — лишь распаляют в нем жажду, разжигают безрассудство. Вероятно, так вышло и с его отцом, если только можно верить маме-сан.
— А вот меня оно очень даже заинтересовало.
Бетти шумно отхлебнула «Майло» и, плотно сжав губы, пропустила жидкость через свои вставные челюсти, словно просто полоскала рот, не собираясь глотать.
— Такие деньги, — продолжала она.
— От добра добра не ищут.
— Ничего ты не понимаешь, — заявила мать. — Будущее колонии крайне сомнительно.
Чеп улыбнулся этой высокопарной фразе, которую произнесла мать, старуха с мокрыми от «Майло» губами.
— С будущим уже все ясно, мама. Будет Передача.
— А после Сдачи по-китайски — что? Невесть что начнется. Смешно даже — когда наш друг мистер Хун растолковывал мне свое предложение, я прямо обзевалась со скуки. А потом вдруг до меня дошло: он нам все равно что одолжение делает.
— Ничего себе одолженьице.
— Живые деньги, Чеп.