Не стерпел Алим и поднял топор на Юнусова, поранил его. На каторгу упекли. А там революция! Гражданская война. Чапаев в Уральских степях. Подался к нему Алим. Бои и походы… Радости и печали…
— Мыного здесь чапаевцев полегло, мыного, — завершает свой рассказ Шайахметов.
Затем он, опираясь на палку, поднимается и, глядя в степь, задумчиво произносит:
— Гори, ку́выл, гори, бида мачиха. Колос встанет — душа легче. — И, надвинув шапку, идет дальше.
С минуту мы сидим молча. Тишину нарушает Глеб.
— Вот тебе и ковыль — веселые метелки, — злорадно обращается он к Симе. — Эх, ты…
— Этот Юнусов был садистом, — говорит Володя. — Хотел бы я с ним сейчас встретиться с глазу на глаз!
— И я бы не возражал, — подхватывает Глеб, сгребая большие пальцы в кулак. И, как бы ведя разговор с самим собой, задумчиво продолжает:
— Фатима… кровь чапаевцев… Земля такая… должен быть большой урожай, богатый. И поэтому пусть горит, пусть скорей сгорает ковыль.
…Мне нравится этот чубатый Глеб. Мне и не только мне очень близки его слова. Я смотрю на него и думаю о будущих хлебах в степи, о новом поселке в огнях и о тебе, моя далекая московская ласточка. Как было бы хорошо, если бы ты сейчас была со мной, сама слышала рассказ деда Алима и сама видела, как подожженный нашими руками до самого горизонта горит ковыль.
Приезжай! Забудем наши случайные мелочные ссоры и недомолвки. Время учит нас жить дружней. Приезжай же, слышишь? Я жду тебя! Горит ковыль! Все будет хорошо!
СЮРПРИЗ
Омар Казымов возвращался с ночной смены пешком. Утреннее солнце окатило Тугузакскую степь дымчато-янтарным светом, и степь заиграла, зашепталась, приосанилась.
Над ней в прохладном воздухе, заикаясь от счастья, пел жаворонок и где-то близко, как бы одобряя его песню, густо и повелительно трубили журавли.
Все вокруг выглядело нарядным, веселым. И только одному Казымову было грустно и тягостно.
Всю ночь в степи скандалил ветер, и всю ночь прицепщик Казымов пахал целину.
Ветер мешал ему дышать. Вихри крученой пыли, как толченое стекло, врезались в лицо. Казымов мотал головой, фыркал или, заломив язык, начинал пронзительно свистеть, словно бросал этим вызов ветру и в то же время подбадривал себя. Он вырос в казахской степи. С тринадцати лет работал. Пахал, сеял, рыл котлованы, трудился с отцом в сельской кузнице. Во всем подражал ему, помнил его наставления: «Хорошо работаешь — хороший человек. Плохо работаешь — навозная куча!»
…К утру ветер утих. Омар с трудом разогнул спину, воспаленными глазами окинул вспаханный за ночь участок и сам себе сказал:
— Балшой кусок вспахали.
Вскоре трактор остановился. Из кабины вылез Игорь Буньков. Он заспешил к Казымову.
— Жив, Курилка?
— Живой! — пропел Казымов.
— Силен, — толкнул его Игорь. — Думал, не выдержишь, запросишься в кабину.
Казымов оборотной стороной шапки провел по лицу, крякнул и, орлиным носом шумно вобрав воздух, выдохнул:
— Шеловек в буран — голова выше, заяц в буран — медвежий болезнь, а я — шеловек.
— Ну, поздравляю тебя, человек! — протянул руку Игорь. — Гектаров восемь отмахали.
— Зачем меня? Тебя поздравлять буду, ты машину вел… — зачастил Омар. — Жаксы! Игорь хороший мужик. Будем вместе. Ты меня русский щи угощать, я тебя — бишбармак — жир до живот капает. Агы? — и заплясал, запел частушку на смешанном «русско-казахском» языке:
Прибыл сменщик, похвалил:
— Порядочно подняли.
И стал рассказывать:
— В отделении «Вехи» как задуло, — бабий переполох, побросали плуги и галопом кто в кабину, кто в палатки. Комедия!.. — и покосился на прицепщицу Люсю. — Вот и у меня… удружили… видишь? Высокие каблучки… шляпка… Какой с нее спрос?
Люся дернула его за рукав:
— Хватит комика из себя разыгрывать. В какой обуви мне ходить — не ты указчик, а кто побежит — еще увидим. Принимай трактор.
Начали сдавать агрегат, и тут неожиданно обнаружилось, что у плуга погнулась рама и образовалась трещина. Казымов всполошился:
— Как так?.. Почему так? Ой, жаман![3] Ай, жаман! Омар, бида натворил. Игорь, пиши акт. Омар технику поломал, наказать надо, из бригады гнать надо.