Если бы предложение разделить отряд на части и выходить из окружения было принято, народ воспринял бы это как измену. Поэтому подобные предложения были расценены как недостаточно продуманные, политически ошибочные и даже безнравственные, так как они спасение бойцов ставили выше судьбы тысяч безоружных крестьян. О них тут же забыли и к ним уже не возвращались. Теперь все мысли были сосредоточены на том, как защитить Козару, отстоять беженцев.
Лазар размышлял об этом всякий раз, когда пытался разобраться в своих поступках и обращался к своей совести. И он снова и снова приходил к выводу, что любое другое решение, кроме решения об обороне Козары и защите беженцев, было бы нечестным, бесчеловечным и даже предательским. Конечно, прежде всего он думал о своей семье, но из головы не выходили и другие беженцы, ожидающие помощи от своего отряда, от своих партизан, которых они кормят и которых любят. Ясно было, что Козару можно оборонять лишь фронтально и никак иначе, и решение удержать ее любой ценой представлялось ему единственно правильным, достойным подвига сербского князя Лазара, встретившего на Косовом поле огромные турецкие полчища…
Мы будем защищать Козару, даже если всем суждено погибнуть! Стоя во весь рост, мокрый и продрогший, Лазар рассматривал в бинокль позиции. Казалось, сама перерытая снарядами земля взывает к нему, просит и заклинает, чтобы он со своей ротой не отступил с этой опушки. Другого выхода нет. Ему хотелось закричать в ответ ей, что они обязательно выдержат, они сделают все, что в их силах. Пустим в ход камни, колья и топоры, а если не поможет, ворвемся в окопы и будем душить их руками, выковыривать им глаза, грызть зубами, пить их кровь, они это заслужили…
— Командир, вот твой сынишка, — Лазар вздрогнул и оторвался от бинокля.
— Ложись, чертенок, убьют! — закричал он мальчику, который шел с высоко поднятой головой. — Ложись, дурень, слышишь? — и замахал ему рукой.
— А чего сам не ложишься? — Щеки мальчишки раскраснелись, глаза горели.
— Тебя еще тут недоставало! Зачем пришел, Бошко?
— За винтовкой, — сказал невозмутимо Бошко. — И еще башмаки давайте, холодно все время босиком.
— Тогда ступай вон туда, — сказал Лазар. — Там у них в окопах есть и башмаки и сапоги. Иди отбери у них, что тебе надо, — шутил он, гладя мальчика по голове и прижимая ее рукой, чтобы она не торчала из-за кустов.
— Там, что ли? — сын показал на линию фронта.
— Там, — подтвердил Лазар.
— Ну, я пошел, — спокойно сказал мальчик и быстро зашагал вдоль опушки.
Далеко не уйдет, сейчас вернется, думал Лазар, но мальчик, видимо, воспринял его совет всерьез. Пригнувшись, он бежал в сторону окопов.
— Бошко, назад! — закричал Лазар, но мальчик даже не обернулся.
Он уже выбежал из перелеска и припустил по открытому месту, через котловинку и ячменное поле. Его почти не было видно, среди колосьев мелькала только голова. Он подскакивал, спотыкался, приседал, снова выпрямлялся во весь рост и продолжал бежать вперед, к окопам.
— Если его заметят — конец, — сказала Эмира.
— Командир, я попробую его прикрыть, — сказал Райко, устанавливая на прицел.
— Давай, Райко! — закричал Лазар. — Бей по окопам!
— Дядя, я побегу к Бошко, — сказал малый.
— И я, — отозвалась Эмира.
— Ты останешься здесь, — сказал Лазар. Ему стало не по себе: словно уже предчувствуя кровь, санитарка рылась в сумке с бинтами.
— За Косово, за Бошко Юговича![5].
— Огонь! — закричал Лазар, не спуская глаз с мальчика, бежавшего по полю.
— Не заметили! — крикнула Эмира.
— Ну, я ему задам, пусть только вернется, — Лазар не отрываясь следил за черной головенкой, которая мелькала среди ячменя. Бошко, наконец, кажется, что-то сообразил и пополз. Это обрадовало Лазара.
— Огонь по окопам, — командовал Лазар, уже уверенный, что с той стороны мальчика не заметили. И вдруг выскочил из кукурузы рыжий жеребенок. Он остановился перед самым окопом в недоумении, одурев от пальбы, постоял немного, а потом повернулся и поскакал назад.
Бошко не было видно. Он затерялся в ячмене, как птенец, выпавший из гнезда…
Он шел вдоль Млечаницы по разъезженной, в колдобинах проселочной дороге, по которой уже протопало множество ног, оставив следы тяжелых солдатских сапог, набоек, шипов, босых ступней и копыт. Он шел вдоль грязно-рыжей, набухшей от дождя горной реки, которая вырывала с корнями пни, увлекала за собой стволы и ветки деревьев и даже ворочала камни.