Слышу на балконе
Шорох платья, — чу! —
Подхожу я к донне,
Сбросил епанчу.
Погоди, прелестница!
Поздно или рано
Шелковую лестницу
Выну из кармана!..
О сеньора милая,
Здесь темно и серо…
Страсть кипит унылая
В вашем кавальеро;
Здесь, перед бананами.
Если не наскучу,
Я между фонтанами
Пропляшу качучу[221].
Но в такой позиции
Я боюся, страх,
Чтобы инквизиции
Не донес монах!
Уж недаром мерзостный,
Старый альгвазил[222]
Мне рукою дерзостной
Давеча грозил.
Но его, для сраму я,
Маврою[223] одену;
Загоню на самую
На Сьерра-Морену![224]
И на этом месте,
Если вы мне рады,
Будем петь мы вместе
Ночью серенады.
Будет в нашей власти
Толковать о мире,
О вражде, о страсти,
О Гвадалквивире[225];
Об улыбках, взорах.
Вечном идеале,
О тореодорах
И об Эскурьяле[226]…
Тихо над Альгамброй,
Дремлет вся натура.
Дремлет замок Памбра.
Спит Эстремадура.
Перед последней строфой автор предполагал еще двенадцать отменных (но отмененных) строк, не вошедших в окончательный вариант (что свидетельствует, конечно, о самовзыскательности Козьмы). Вот эти строки:
Дайте мне конфетку,
Хересу, малаги,
Персик, амулетку,
Кисточку для шпаги;
Дайте опахало,
Брошку и вуаль.
Если же хоть мало
Этого вам жаль, —
К вам я свой печальный
Обращаю лик:
Дайте нацьональный
Мне хоть воротник!..
Предметом пародии стала знаменитая пушкинская «Черная шаль», а точнее следующий ее фрагмент:
Александр Пушкин
ЧЕРНАЯ ШАЛЬ (отрывок)
…В покой отдаленный вхожу я один…
Неверную деву лобзал армянин.
Не взвидел я света; булат загремел…
Прервать поцелуя злодей не успел.
Безглавое тело я долго топтал
И молча на деву, бледнея, взирал.
Я помню моленья… текущую кровь…
Погибла гречанка, погибла любовь!
С главы ее мертвой сняв черную шаль,
Отер я безмолвно кровавую сталь…[227]
Экзальтация лирического героя, видимо, показалась Пруткову чрезмерной, поэтому он и сосредоточил на ней все внимание, удвоив число рифм, заменив булат стрелковым оружием и вручив его донскому казаку.
Козьма Прутков
* * *
Романс
На мягкой кровати
Лежу я один.
В соседней палате
Кричит армянин.
Кричит он и стонет,
Красотку обняв,
И голову клонит;
Вдруг слышно: пиф-паф!..
Упала девчина
И тонет в крови…
Донской казачина
Клянется в любви…
А в небе лазурном
Трепещет луна;
И с шнуром мишурным
Лишь шапка видна.
В соседней палате
Замолк армянин.
На узкой кровати
Лежу я один.
Потомок украинских казаков и пелопонесских греков, Николай Щербина (1821–1869) питал врожденное пристрастие к родине своих предков со стороны матери — древней Элладе. Антологические (связанные с античной темой) стихотворения составили значительную часть его наследия. Отвлеченность древнегреческих мотивов от русской реальности середины XIX века очень забавила Козьму Пруткова, и он не упустил удобный случай, чтобы спародировать новоиспеченного «древнего грека».
Николай Щербина
ПИСЬМО
Я теперь не в Афинах, мой друг:
В беотийской[228] деревне живу я.
Мне за ленью писать недосуг…
Не под портиком храма сижу я,
Не гляжу на кумиры богов,
Не гляжу на Зевксиса[229] картины:
Я живу под наметом дубов,
Средь широкой цветущей долины;
Я забыл об истмийских венках[230].
Агоры[231] мне волнения чужды;
Как до пыли у вас в городах,
Мне в народном избранье нет нужды.
Будто в море, я весь погружен
В созерцанье безбрежной природы
И в какой-то магический сон,
Полный жизни, ума и свободы.
Здесь от речи отвыкли уста:
Только слухом живу я да зреньем…
Красота, красота, красота! —
Я одно лишь твержу с умиленьем[232].
вернуться
Здесь, очевидно, разумеется племенное имя: мавр Мавритании, а не женщина Мавра. Впрочем, это объяснение даже лишнее; потому что о другом магометанском племени тоже говорят иногда в женском роде: турка. Ясно, что этим определяются восточные нравы. (Прим. К. Пруткова.)
вернуться
Эскориал — королевский дворец близ Мадрида.
вернуться
Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Л., 1978.Т. II.С. 16.
вернуться
Награда победителям на спортивных играх в Истмии.
вернуться
Городская площадь, место народных сборов в Древней Греции.
вернуться
Греческие стихотворения Н. Щербины. Одесса, 1850. С. 28–29.