Белый луч пробежался вдоль каменного карниза, дрогнул, исчез.
— Эй, Андреас! — громким шепотом позвал Курц.
Друг-приятель устроился в таком же проеме, но правее. А слева, за острым скальным зубом…
— Oh, mio Dio! Il mio Angelo custode e sempre con me! Madonna! Madonna, salvami, e abbi pieta!..
Стоявший над бездной, подождав немного, поднял правую руку вверх.
— Внимание! Все, как я слышу, проснулись, поэтому будем знакомиться. Я — Капитан Астероид!
Луч фонарика, вновь проскакав по камням, скользнул левее — туда, где ночевали итальянцы, заплясал и наконец замер, словно тонкая белая шпага.
— Questo sono io, signor Capitano! — невесело констатировал голос рыжего Чезаре. — Tutti fallito! Questo quanto ho sfortunato!
— Va bene![85] — согласился голос-полиглот. — Мы всех подвели, синьор. Если будет ваша воля, помогите ребятам, а меня здесь можно оставить. Доползу как-нибудь.
Докладывать выпало Курцу, как самому основательному. Друг-приятель уложился в три минуты с несколькими пфеннигами. Андреасу хватило бы и одной фразы, даже слова. Влипли! И обсуждать тут нечего.
Как выяснилось, он слегка ошибся.
— Наблюдатели заметили, что ваша четверка повернула назад, — негромко заговорил Капитан Астероид. — И что один из вас, скорее всего, ранен. Что ж, вопрос ясен. Итальянскую команду мы эвакуируем…
— Синьор! — отчаянно воззвал Джакомо. — Синьор!..
— Вы же не бросите товарища? Там, внизу, вы теперь нужнее, сюда едет итальянский консул, будете с ним разбираться… Итак, это мы организуем прямо сейчас, но что делать с вами, ребята?
— С нами?!
Вместе выдохнули, в один голос. Капитан Астероид, однако, ничуть не впечатлился.
— Вы потеряли целый день, устали, вымотались, потратили силы. Уверен, были травмы. Погода отвратительная, прогноз еще хуже: туман, дождь и, вероятно, сильное похолодание. «Эскадрилья» еле ползет, австрийцы сильно отстали. Букмекеры, сволочи, перестали принимать ставки, так что вы, ребята, уже вне игры. Был бы я вашим командиром, просто отдал бы приказ. Вы хотите победить, понимаю, но побеждают только живые.
Андреас и не пытался спорить. Все так и есть, он бы и сам снял их «двойку» с маршрута. И «гангстеров» с австрийцами снял бы, Эйгеру-людоеду плевать на приказы фюрера. «Мы разбивались в дым, и поднимались вновь…» Но погибшим не подняться, не пойти в новую атаку.
«…Я отобью у тебя охоту умирать, Хинтерштойсер!» Я не хочу умирать, Хелена!
Спорить и в самом деле незачем и не с кем. А если не спорить?
— Погодите немного! — попросил он. — Мне нужно подумать… Нет, мне нужно увидеть!..
И Хинтерштойсер увидел. Мать-Тьма неслышно отступила, отдавая пространство глубокой вязкой синеве. Ни ночи, ни дня, лишь Небо и Гора. Эйгер, не людоед, не великан из страшной легенды, просто очень большой камень треугольной формы.
…Нет, не треугольной! Это на картинках и в туристских проспектах он такой. В реальности — трапеция, почти правильная, только верхний край скошен острым углом вправо.
Андреас закрасил гору серым. Большая красная точка — их ночной приют. Прошли не слишком много, едва больше трети. Устали, набили синяки, а впереди Первое Ледовое (на бис!). Однако теперь у каждого будут «кошки», можно взять у Чезаре. Дальше взлет-проход, гладкая опасная «вертикалка», считай, отрицалово. Трудно, но решаемо… Второе Ледовое поле — не поле, конечно, стена, местами сплошной рукоход…
…Но прогрести можно! И похуже проблемы выпадали. Если не спешить, не гнать волну… А зачем спешить? Припасы есть, итальянцы своими поделятся, не откажут. Погода? Дрянь погода, но за Первым Ледовым дождя уже не будет, тучи останутся внизу.
Ярко-желтая, в цвет полуденного солнца, линия уверенно ползла вверх, рассекая серую трапецию. «Утюг», «Рампа», «Снежный Паук», небольшой, но опасный ледник… День? Меньше? Пусть даже целый день, но за «Пауком» — выходная трещина, прихожая, за которой вершинный гребень. Солнечная линия разрубила его пополам. Вершина! Есть!
— Так мы же прогребем! Замочалим!..
Он понял, что сказал это вслух, но ничуть не смутился.
— Тони! Господин Капитан! Мы пройдем Стену. Мы можем пройти!
Она услыхала звук мотора и с трудом удержалась, чтобы не вскочить. Нельзя! Тот, кто смотрел в окно, мог никуда не уйти, затаиться на лестнице. Встать ей все равно придется, но чуть позже, перед тем, как постучат в дверь. Женщина вспомнила темно-синий «Citroen Rosalie» 1932 года. Не он ли сейчас въезжает во двор?