…О Хелене горный стрелок старался не думать. И так слишком больно. Пожилой бородач из соседней палатки, оказавшийся врачом, настойчиво советовал лечь в стационар. Повязки менял, но смотрел хмуро. Хинтерштойсеру очень не хотелось в больницу. Там пахло смертью.
«…У нашего с тобой фильма скверный сценарист. Нетронутый снег — и пустое небо, снимать нечего и некого. Но я отобью у тебя охоту умирать, Хинтерштойсер!..»
Однажды Андреас не выдержал и заплакал — прямо при всех. Устыдился было, но понял, что никто ничего не видит. Зрячей оказалась лишь Ингрид. Подбежала, поцеловала в щеку, обняла. Так и стояли рядом — и этого тоже никто не заметил, даже друг Тони.
У подножия древней твердыни было спокойно. Можно хоть и ненадолго, но забыть о янтарном пирсе, о ледяной вершине Эйгера, о погибших на снежном склоне, о собственной странной судьбе.
Очень ненадолго, конечно.
— В такие времена побег — единственное средство, чтобы выжить и по-прежнему мечтать[100], — доктор Ган, отхлебнув чая, отставил кружку, потянулся за сигаретами. — Честно говоря, думал, что меня начнет мучить совесть, но после Бухенвальда она стала какой-то молчаливой. Сейчас там, возле Веймара, где еще блуждает дух Гёте, построили концлагерь, по сравнению с которым и Дахау покажется курортом. Возможно, честнее было сорвать при всех петлицы унтершарфюрера и стать в строй «болотных солдат». Но я подумал о Монсегюре… А еще курить начал — и тоже не стыдно.
— И нам не стыдно, — отозвался Курц. — Когда хоронят живьем, о другом думаешь.
негромко, чуть нараспев прочитала Ингрид.
Доктор пересел поближе, вжал кулак в мятую траву:
Хинтерштойсеру сказать было нечего. О жизни, которую следовало строить заново, как-то не думалось. Она и так, начавшись без спросу и предупреждения, неслась-катилась нежданной лавиной со склона. О Монсюгере он заговорил сразу, как пришел в себя, даже не очень понимая, почему. Тони, сообразив, что друг-приятель не бредит, вначале глядел дико, а потом махнул рукой. Если некуда — так отчего бы не в Монсегюр?
Доктора Гана они встретили прямо в центре Лавеланета, на автобусной остановке. А на следующий день их нашла Ингрид.
— Мне гордиться нечем, — рассудила баронесса фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау. — Если я и дезертировала, то из-под венца, это не Бухенвальд и не Норванд. А человек, которого я, кажется, люблю, считает меня зубной щеткой… И воспитательницы из меня не вышло. И спасла вас, ребята, не я.
Курц, вдохнув поглубже, открыл рот, но Андреас его опередил.
— Вы тоже нас спасали, Ингрид. Это как на траверсе, важен первый толчок…
— Не надо! — ее ладонь со всей силы врезалась в землю.
— Не надо! — повторил доктор Ган. — Иначе я вспомню, как в одну черную ночь, когда жить не хотелось, я увидел чей-то чужой сон и узнал, что без Чаши Господней путь в Валгаллу мне закрыт. Во сне я очень удивился. Грааль — и Дворец Павших, что общего? Разные миры, и боги разные. Потом понял, что связь все-таки есть, и до утра имеет смысл дожить… Так что бросим все в пропасть — и забудем! Завтра вытащу свои записи, карты, фотографии — и станем вместе думать… Только что мы будем делать, если и в самом деле найдем Грааль? Боюсь даже представить.
Андреас и Тони переглянулись.
— А чего представлять? Найдем — и решим, — рассудил Хинтерштойсер.
Курц, подумав немного, уточнил:
— Решим — и найдем!
Перед тем, как нажать на кнопку электрического звонка, Марек Шадов избавился от накладных усов, а заодно и от окуляров с простыми стеклами. Спрятав все в портфель, привычно полез в карман за ключами, и только потом сообразил, что напоминают ему и замок в двери, и сама дверь, и даже белая кнопка-пуговичка. Район Пренцлауэр берг, поселок Карла Легина, первый подъезд, второй этаж. Вероятно, и ключ бы подошел, но Марек рисковать не стал — и позвонил.
Открыли почти сразу. Светловолосая голубоглазая девочка лет семи, отступив на шаг, взглянула с интересом.