Однажды поздней осенью того же года я искал птичьи яйца под карнизом дома и вдруг услышал пронзительный крик. Я увидел, что со двора выскочила босая Пуговка, а ее грудь бешено подпрыгивает под рубашкой. Мама бежала вслед за ней, махая мне рукой.
– Задержи ее! – крикнула мне мама.
Пуговка неслась к колодцу на окраине деревни.
– Не смей прыгать в колодец! – Мать задыхалась, по ее лицу ручьями текли слезы страха.
Подбежав к колодцу, Пуговка замерла на месте: она лишь заглянула в него, но не прыгнула. В этот момент испуганная мать наконец остановилась и вытерла пот с лица.
– Прыгай, что же ты встала? Прыгай, если у тебя хватит смелости!
Позже, когда я спросил Пуговку, почему она не прыгнула тогда, она засмеялась:
– Если бы я туда сиганула, то никто не стал бы потом пить воду из этого колодца.
Небо потемнело, мы с мамой пошли в сторону деревни. Мы молчали, каждый из нас думал о своем. Смерть Хуар была тихой, словно она боялась кого-то потревожить. Яркая, печальная и непонятная смерть. И снова я вспомнил веревку, свисавшую с дерева, и красную хлопчатобумажную куртку Хуар. Я подумал о свежем могильном холмике у канала, который весной следующего года покроется травой, а позже там распустятся жалкие пучки мелких желтых цветов. При мысли о светлячках, летающих в траве летом, а затем о ноябрьских дождях, которые омоют могильный холмик, я вдруг испытал грусть, которая долго меня не отпускала, и подумал, что жизнь можно оборвать когда угодно, что она тонка, как нить, и не имеет никакого смысла.
Моя женитьба
Мое неприятие брака объясняется двумя причинами: во-первых, если мужчина женится на девушке из другой местности, то молодые не видят друг друга до свадьбы, и, значит, брак становится авантюрой, вызывающей страх; во-вторых, что касается лично меня, я замыслил побег из Финикового сада, мечтая покинуть эту захолустную горную деревню, и свадьба, несомненно, пошатнула бы мою решимость. Однако все мои возражения не заставили мать пойти на компромисс – напротив, она ускорила заключение брака. Моя мать из тех, кто требует беспрекословного подчинения, любое непослушание и сопротивление сурово наказывается. Отец прожил с ней всю жизнь, но, к сожалению, слишком поздно понял эту особенность ее характера.
Когда к главным воротам подносили паланкин с невестой, я вышел встречать ее, как велела мать. Но тут мне вдруг приспичило отлучиться по большой нужде, да так, что я не мог терпеть. Пришлось бежать в рощу на околице, однако когда я присел там, у меня ничего не получилось. Монах Цзюцзинь каждые несколько минут приходил поторопить меня.
– Давай уже, паланкин прибыл в деревню!
В этот момент я услышал, как в воздухе взрываются петарды, и запах серы и бумажных фитилей ручейком просочился в рощу. Монах нетерпеливо топтался на опушке, но я сознательно медлил, тщетно пытаясь в последний раз пойти наперекор воле матери.
Когда я вслед за монахом вошел в ворота Финикового сада, красный паланкин уже поставили во внутреннем дворе. Я увидел, что на его крыше тонким слоем лежит иней. Несколько незнакомых женщин помогли невесте выбраться наружу. Ее ципао[10] зацепилось за один из бамбуковых крючков на паланкине, и в разрезе мелькнули темно-красные трикотажные кальсоны. Девушка засуетилась, и покрывало сползло с ее головы. Ее лицо раскраснелось от ветра, а в глазах одновременно отражались и радость, и печаль, когда она робко оглядывала окружавшую ее толпу. Не знаю, то ли ее жалкий, беспомощный вид вызвал у меня ощущение, что все это уже было когда-то раньше, то ли наоборот – из-за возникшего ощущения дежавю мне показалось, что она выглядит несчастной. Но меня это сразу же тронуло. Мое дыхание участилось, и меня охватило странное чувство при мысли, что теперь эта высокая незнакомка будет находиться рядом со мной круглые сутки. Я даже испытал некое подобие эйфории и подумал, что совершенно напрасно целый месяц спорил с матерью из-за этого брака.
Монах взял меня за руку и потащил к невесте. Она, дрожа на холодном ветру, быстро взглянула на меня. Сваха, провожавшая ее из родительского дома, смерила меня холодным взглядом и оттолкнула с дороги. Гости, не обращая внимания на мое смущение, обступили невесту и двинулись в сторону центрального двора.
Мы с монахом Цзюцзинем недоуменно переглянулись и в растерянности остались стоять посреди двора. Он потрепал меня по волосам, отряхивая с них травинки и паутину, а потом наконец придумал, как меня утешить: