Кандидат Борг — журналисту Струве.
Почтенный!
Деньги получил! Однако, кажется, менял их, потому что в банке архитекторов выплачивают не иначе как сконенскими билетами по 50 крон! Ну да и так ладно!
Фальк здоров; он мужественно перенес кризис; к нему опять вернулось сознание — очень важный фактор для жизненного успеха, который, однако, как показывает статистика, очень ослаблен у детей, рано потерявших мать. Я дал ему рецепт, который он принял тем охотней, что и сам пришел к нему. Он опять станет чиновником, но не принимая денег от брата (это его последняя глупость, могу ее уважить); возвращается в общество, станет уважаемым, получит общественное положение и будет держать язык за зубами до тех пор, пока слова его не будут пользоваться авторитетом.
Последнее крайне необходимо, если он хочет продолжать жизнь, потому что у него предрасположение к сумасшествию. Он погибнет, если не выколотит из своей головы всех этих идей, которых я не понимаю; да, думается мне, что и сам он не может сказать, чего хочет.
Он уже приступил к лечению, и я поражен его успехами! Он непременно кончит придворным званием.
Так я думал. Но на этих днях ему попала в руки газета, и он прочел о Парижской коммуне. Тотчас же с ним случился рецидив, и он опять полез на деревья, но потом прошло, и он не осмеливается теперь открыть газету. Но он не говорит ни слова! Остерегайтесь этого человека, когда он однажды созреет!
Исаак начал теперь греческий язык. Он находит, что учебники слишком глупы и слишком длинны; поэтому он разрезает их и вырезает самое важное; это он вклеивает в счетоводную книгу, из которой он сделал компендиум {119} для экзаменов.
Его растущие познания в классических языках делают его наглым и неприятным. Он осмелился на днях спорить за шахматами с пастором и уверял, что христианство изобретено евреями и что все, получившие крещение, евреи. Это латынь да греческий испортили его! Боюсь, что я вскормил змею на моей волосатой груди; если так, то потомство женщины раздавит голову змия. Прощай!
P. S. Фальк сбрил свою американскую бороду и не снимает больше шляпу перед рыбаками.
Теперь ты больше не получишь от нас известий из Немдё. В понедельник мы вернемся.
XXVII
Опять осень. Светлым ноябрьским утром Фальк отправляется из своей изящной квартиры на Большой улице в женский пансион на площади Карла XII, в котором ему предстоит начать уроки в качестве преподавателя шведского языка и истории.
Он хорошо воспользовался осенними месяцами, чтобы снова вернуться в цивилизованное общество; узнал при этом, каким варваром он стал за время своих скитаний; он бросил свою разбойничью шляпу и купил себе новую, высокую, которая первоначально не хотела сидеть как следует; он купил себе перчатки, но так одичал, что ответил: «пятнадцатый!», когда продавщица спросила о его номере; все продавщицы улыбнулись этому.
Мода очень изменилась с тех пор, как он купил себе последний костюм; ему казалось, что он франтом идет по улицам; и время от времени он глядел на свое отражение в зеркальных стеклах, чтобы убедиться, что все сидит хорошо.
Но теперь он ходит взад и вперед по тротуару перед драматическим театром и ждет, когда часы на церкви Св. Якова пробьют девять; он чувствовал беспокойство и тяжесть, как будто ему самому приходилось идти учиться {120}; тротуар слишком короток, и ему казалось, что он, как собака, бегает на цепи.
Одно мгновение оно серьезно думает о том, чтобы продлить свою прогулку, потому что знает, что можно прийти в Лилль-Янс, если пойти дальше по улице; и он вспоминает утро, когда тот же тротуар вывел его из общества, от которого он бежал на свободу, природу и — [в] рабство!
Часы бьют девять! Он стоит в сенях; дверь в школьную залу заперта; в полутьме он видит много детских одеяний, висящих по стенам: шляпы, боа, капоры, перчатки, муфты лежат на столах и на подоконниках, а на полу стоит целый полк ботиков и калош. Но не пахнет сырым платьем и мокрой кожей, как в передней риксдага, или в рабочем союзе «Феникс», или… ага, донесся запах свежескошенного сена: он определенно шел от той маленькой муфты, белой, как котенок, с черными хвостиками и голубой шелковой подкладкой; он не мог удержаться, взял ее в руки и понюхал запах духов «New-mown hay» [11] — тут отворилась дверь, и вошла маленькая десятилетняя девочка в сопровождении горничной.
Она глядит на учителя большими бесстрашными глазами и делает маленький кокетливый кникс, на который учитель почти смущенно отвечает поклоном, которому улыбаются и девочка, и горничная. Она опаздывает; но это ее нисколько не пугает, потому что она дает себя так спокойно раздеть горничной, как будто приехала на бал.