— Прошу оставить глупости,— сказал Струве важно.
— Изволь, оставляю тебе все глупости мира, держи их при себе.
— Что с тобой, брат Леви? — сказал Струве участливо.— У тебя такой мрачный вид.
— Жаль, что такой гений, как Борг, так страшно пьет,— сказал Леви.
— Как и в чем проявляется его гений? — спросил Фальк.
— Можно быть гением и не писать стихи,— сказал Струве ядовито.
— Я думаю, писание стихов не предполагает гениальности, но еще меньше — скотского поведения! — сказал Фальк.
— Не заплатить ли нам теперь? — сказал Струве и устремился к выходу.
Фальк и Леви заплатили. Когда они вышли, шел дождь, и небо было черно; только газовое зарево города стояло, как красное облако над югом. Наемный экипаж уехал; им оставалось только поднять воротники и идти.
Они дошли только до кегельбана, когда услышали страшный крик.
— Проклятье! — прозвучало над их головами; и теперь они увидели Борга, раскачивающегося на одной из верхних веток липы. Ветвь согнулась почти до земли, затем поднялась и описала огромную дугу.
— О, это поразительно! — воскликнул Леви.— Это немыслимо!
— Какой безумец,— улыбнулся Струве, гордясь своим протеже.
— Сюда, Исаак,— ревел Борг наверху, в воздухе,— сюда, жиденок, я хочу занять у тебя немного денег!
— Сколько ты хочешь? — спросил Леви и замахал бумажником.
— Я никогда не занимаю меньше пятидесяти.
В следующее мгновение Борг соскочил с дерева и засунул бумажку в карман. Потом он снял пальто.
— Надень его опять! — сказал Струве повелительно.
— Что ты говоришь? Мне надеть его опять? Как? Ты приказываешь? Может быть, ты хочешь драться со мной?
При этом он хлопнул шляпой о ствол дерева так, что она разорвалась, снял фрак и жилет и предоставил дождю лить на рубашку.
— Подходи, сволочь, будем драться!
Он обхватил Струве и отступил с ним так, что оба полетели в ров.
Фальк поспешил отправиться в город. Долго еще слышал он позади себя взрывы смеха и крики Леви: «Это божественно, это поразительно!» И крики Борга: «Предатель! Предатель!»
XX
Часы в ресторане при ратуше в X-кепинге прогремели семь раз в один октябрьский вечер, когда в дверь вошел директор городского театра. Он выглядел сияющим, как может сиять жаба, плотно поевшая; он был рад, но мускулы его лица не привыкли к таким движениям, они стягивали кожу в беспокойные складки и еще более уродовали его ужасную внешность. Он милостиво поздоровался с маленьким иссохшим хозяином, стоявшим за стойкой и считавшим посетителей.
— Wie steht’s? [6] — крикнул директор по-немецки,— говорить он давно уже отвык.
— Schön Dank! [7] {96} — ответил хозяин тоже по-немецки. Так как запас немецкого у обоих вышел, то они перешли на шведский.
— Ну, что скажете о малом, о Густаве? Разве он не был прекрасен в роли дона Диего? А? Я думаю, что могу создавать актеров! Что?
— Да, признаться! Этот малый! Но дело обстоит так, как господин директор изволил говорить: легче сделать талант из человека, который не испортил себя грубыми книжками…
— Книги — порча! Это я знаю прекрасно! Впрочем, знаете, хозяин, что написано в книгах? Я-то знаю! Вы увидите, как будет вести себя молодой Ренгьельм, когда будет играть Горацио! Я обещал ему эту роль, потому что он очень выпрашивал; но я сказал ему также, что не стану ему помогать; я не хочу быть ответственным за его фиаско. Я сказал ему также, что дал ему роль, чтобы показать, как тяжело играть тому, кому природа не дала этого дара. О, я проучу его так, что он в другой раз не запросит роли. Я сделаю это! Но будем говорить не о том! Есть у вас две свободные комнаты, хозяин?
— Обе маленьких?
— Именно.
— Всегда в распоряжении господина директора!
— Ужин для двоих, но тонкий. В восемь. Служить будете сами, хозяин!
Он не кричал, когда говорил последние слова, и хозяин поклонился в знак того, что понял.
В это мгновение вошел Фаландер. Не кланяясь с директором, он сел на свое старое место. Директор тотчас же поднялся и, проходя мимо стойки, сказал таинственно: «В восемь». И вышел.
Хозяин поставил перед Фаландером бутылку абсента с принадлежностями. Так как тот не показывал виду, что желает начать разговор, он взял салфетку и стал вытирать стол; когда и это не помогло, он наполнил спичечницу и сказал:
— Ужин сегодня вечером; маленькие комнаты. Гм!..
— О ком и о чем вы говорите?