Опустив голову, как перед казнью, я почувствовала, как поселяется во мне внушаемая моим начальником мысль, что я всё-таки тоже кому-то изменила. Йесон включил потихоньку музыку. Какую-то джаз-волну.
— Я оплачу тебе гименопластику[3]. Незачем тебе оставлять подобное воспоминание в жизни. Начнешь с чистого листа.
— Не нужно! — заверила я. Мне всё понравилось. Но сказать вслух и не подумаю. — Сейчас такие вещи никого не волнуют.
— И всё-таки… операция длится всего час. Ты забудешь о сегодняшнем случае.
— Нет. — отрезала я. — Не хочу никого обманывать. Тем более человека, с которым когда-нибудь решусь дойти до того же. Пусть знает обо мне всё, как есть. Без имен, конечно. — исправилась я.
— Ты обязательно найдешь такого, — от души пожелал мне Йесон. — заботливого, любящего тебя до потери сознания, молодого, красивого и достойного ДонУна.
— Прекратите! — зардевшись, топнула я ногой. Мужчина захохотал. — Если он и теряет сознание от чего-нибудь, то от спермотоксикоза. И любит он Вашу супругу, Вы знаете это.
— Перестань, он себя в этом просто убедил. Ему кроме неё и тебя в жизни не встречалось ни одной порядочной девушки. Парню просто некого было любить всё это время. Точно так же, как и тебе. Почему ты увлеклась мной? Потому, что не узнала меня толком. И он её толком не знает. Вы с ним похожи в этом. Вы любите идеал, дальше которого не хотите ничего видеть. Но живут и становятся счастливыми не с идеалами, а живыми людьми, которые подходят нам во всем. Которые совпадают с нами во всех наших качествах, даже недостатках и извращениях. У каждого из нас есть на Земле свой такой человек, который поймет абсолютно любую нашу глупость и странность. И присоединится к ней с радостью и энтузиазмом, а не смиряясь, скрипя зубами.
— Не знаю, — печально вздохнула я. — смотрю на Вас и не верю, что существуют другие, умеющие любить так же, быть верными так же. ДонУн точно не умеет.
— И я не умел в его возрасте, — Йесон свернул по названному мной адресу Джуна. Оставалось совсем немного. — Совершенно по-разному любит мужчина, который любит только женщину, и мужчина, который любит и женщину, и мать своих детей в ней. Это уже не просто любовь — это религия. Это поклонение, понимаешь? Она не просто любовница, она не кухарка и не подруга, с которой проводишь весело досуг — она богиня, дающая жизнь, несущая в себе саму её тайну. Ты можешь изменить жене, предать подругу, но мать своих детей ты не в силах оскорбить ничем. Ты оскверняешь только себя связью с другими женщинами. Именно так должен любить зрелый мужчина, ставший отцом: если тебе подарили жизнь, то ты обязан своей. А если тебе подарили две и больше, то ты никогда не расплатишься перед женщиной.
Я словно присутствовала при каком-то сакральном ритуале посвящения. Каждое слово Йесона западало в душу. Его речь была пронзительной и поразительной. Я обмерла, охватывая глубину его чувств к жене и поняла, что во мне просто нет столько мощи духа и места, чтобы осознать размер этого святого чувства. Я не доросла до него. Не заслужила и не взрастила такой любви, потому что можно завидовать ей со стороны, но если понять её суть, то теряешься, ведь ты-то сам просто крошка мусора на границе этого огромного светила любви. И внутрь попасть нельзя, если это не твоя любовь, созданная не тобой.
— Знаешь, мне не страшна собственная боль, по сравнению с её, — продолжал Йесон. Почему-то мне казалось, что он никогда раньше ни с кем не говорил о том, что в нем происходит. Не с кем было, верно. — разве можно обидеть руки, которые вынянчили моих детей, губы, которые шепчут за меня и наших сыновей молитвы, ноги, которые каждую ночь на моих плечах? За малейшую её боль я готов вырвать себе сердце. Поверь, вы с ДонУном пока влюбленные романтики, и даже если вам кажется, что вы страдаете и по-настоящему, бесповоротно полюбили, прислушайтесь к себе повнимательнее. Если не почувствуешь, как тебя раздирает в клочья мука просто от плохого настроения человека, если не почувствуешь, как ты летаешь наяву от одной улыбки — не обманывай себя, и ищи дальше. Зачем размениваться на меньшее?
Мы подъехали и остановились у подъезда. Я верила каждому слову Йесона и внимала ему, как пастору на проповеди, но почему-то мне казалось, что причиной, побудившей его произносить все эти фразы, стать на мгновения откровенным, была жалость ко мне. Ведь он знал, что я понимаю, насколько ему безразлична. А это был мой первый раз. И он старался успокоить меня, объясняя, что я найду себе лучше, а нынче ошиблась и оступилась. Ну и ещё, наверное, он давно хотел прекратить мытарства друга, найдя ему хорошую невесту. В общем, поводов у господина Кима было много, но говорил он всё правильно.