— Допустим, я соглашусь — говорит Лем — но что это изменит? Ведь книга уже издана! Ее нельзя из памяти стереть!
— Стереть нельзя — соглашаюсь я — а дополнить, можно. Вот например, я рисую на бумаге, ручки, ножки, огуречик, человечек. А теперь пририсовываю к нему хвост, уши и усы — и вот уже это кот, стоящий на задних лапах. Неужели вы никогда не играли в школьную игру "задумай слово"? Вот я задумываю например "стол", вам не говорю, лишь пишу букву "О". Вы не знаете моего слова, задумываете свое, ну пусть "лошадь" и приписываете или слева "Л" — нет, лучше справа "Ш". Я тогда нахожу слово "кошка" и приписываю слева "К". Итого на бумаге "КОШ", ну что тут можно придумать, "окошко", "лукошко", "кошмар". И так далее — пока кто-то, я или вы, впрочем тут любому числу людей можно играть — затрудниться придумать, поверьте, по мере роста написанного это все труднее. Я например, в последний раз проиграла, когда на бумаге было "эксцентрич", я слово "эксцентричность" задумала, ну а мой оппонент добавил слева "Х" — и "сверхэксцентричность" мне в голову не пришло.
Не надо только пану Станиславу знать, что эта игра у нас была в Академии. С условием, на ответ три секунды, иначе проиграл. Быстроту мышления тренирует!
— Я только не понимаю, какое отношение эта игра имеет к моему роману?
— Самое прямое! — отвечаю я — вы напишете продолжение. Даже не том второй, а часть вторую. Про то, как люди вашего мира наконец поняли, что управляет ими никакой не человеческий Совет, а электронный мозг машины. Интересно представить, каким мог бы быть такой нечеловеческий разум, и как бы он взаимодействовал с людьми. Наверное, и выйдет что-то похожее на мир вашего романа — ведь машина не умеет формулировать конечную цель, она функционирует ради самой себя, чтоб колесики крутились, даже вопроса не ставя, зачем. И не останавливается, если ей не указаны границы — будет доводить все до абсурда. Проблема, между прочим, актуальна не только для СССР — вам известно, что сейчас создаются электронно-вычислительные машины, а некий Винер даже теорию выдвинул, "кибернетику", что в дальнейшем эти машины будут за людей и считать и решать — ну а что людям останется, это лично мне непонятно. И кстати, эта кибернетика как философия уже осуждена в СССР и объявлена "лженаукой". Так что, с продолжением ваш роман станет наконец политически правильным, и очень даже рекомендуемым к прочтению советскими людьми.
— Признаю, что математика никогда не была моей сильной стороной — говорит Лем — но мне любопытно было бы такое представить… Нет, в моем романе ничего не сказано про власть мыслящих машин. Хотя да, сюжет можно повернуть и так — машина решает, а Совет не более чем озвучивает.
— Вот и напишите об этом! — я подсекаю клюнувшую рыбку — и борьба прозревших, и победа в конце, и философский вопрос, что делать, как учиться жить своим умом, без руководящих указаний. А я обещаю, что это полное издание (из обоих частей) выйдет в Москве, большим тиражом — и вы станете знаменитым. Если сумеете написать так же ярко, талантливо, как первую часть.
— Пряник заманчивый.
— Еще не весь. Ну что вам делать тут во Львове, на совершенно неподобающей вам зарплате? Могу предложить вам переезд в Москву, трудоустройство по специальности, улучшение жилищных условий и предельно дружественное отношение к вашему литературному труду. Конечно, если вы примете наше предложение.
— А кнут?
— Ну как же без него? За идеи не судят — верно. Вас никто не тронет. Но печататься в СССР вы больше не будете никогда — ни одно издательство, ни один журнал написанное вами не примет. Уехать за границу вам также не позволят — лишь работать до конца жизни средним медперсоналом в славном городе Львове. Лично мне это будет жаль — поверьте, что я искренне желала бы прочесть, что еще выйдет из-под вашего пера — но интересы СССР для меня превыше всего. Вам выбирать — а я обещаю честно исполнить, что сказала.
— Вам не говорил никто, что вы — Мефистофель в юбке?
— Мужу скажу, он посмеется — улыбаюсь я — а что до того персонажа, так вы не находите, что именно он двигатель сюжета, без которого Фауст остался бы сидеть и мечтать? И не добился бы ничего. Ну а "остановись мгновение", так это будет потом.
— У вас есть муж, пани Ольховская? Искренне ему сочувствую. Что ж, пожалуй, я соглашусь.
— Тогда спасибо за беседу, товарищ Лем. С вами свяжутся, ждите. Пока же не смею вас больше задерживать. Вам транспорт вызвать, чтобы доставить вас туда, откуда пригласили?
— Спасибо, откажусь. Лучше пройдусь пешком. Тут недалеко, и погода хорошая.
Ушел. Подумать решил по пути — мне вот тоже, на прогулке размышляется лучше. Так и не узнал, что если бы он отказался, то нашелся бы кто-то другой из сознательных писателей, кто бы такую метаморфозу с его романом проделал. И вышло бы "полное издание" с двумя фамилиями соавторов… или с одной, как получилось бы. Если бы Лем стал возмущаться — что ж, искренне жаль! Нет, зачем убивать человека, или сажать по вымышленному обвинению, вы что? Сначала побеседовали бы с ним еще раз, пытаясь вразумить. А затем, в психиатрическую клинику — опыт уже есть, с "вакциной сверхспособностей" для отдельных представителей гуманитарной интеллегенции. Нет, аминазином бы его не кололи, достаточно просто подержать и выпустить, и будет репутация у человека "в дурке лечился", кто ему поверит?
Жестоко? Так перефразирую ефремовскую Фай Родис — что следует выбрать, когда на одной чаше весов, благо для страны, для народа, а на другой, некоторые неудобства для человека, который напишет в том девяносто пятом, "я всей душой на стороне чеченцев, хотя, конечно, понимаю горе семей, которые оплакивали своих близких, оказавшихся в числе заложников — но они имели право прибегать к средствам, которые не предусмотрены международными конвенциями"?
Но кажется, обошлось — еще одного незаурядного человека для СССР сохранили!
Валентин Кунцевич.
Убивать хочу! Но уже не поможет.
Это был последний день наш в городе Львове. Дела завершили, врага победили, все упаковали уже и готовимся отправлять. Часть киногруппы с имуществом (те, кто не посвящен) вообще поездом едут.
Аня, Лючия, Юрка и Стругацкий ушли еще одного кадра перевоспитывать. Дед и Кот на этаже бдят, где наши номера. А свободные от вахты, с девчатами-"лючиями", кто где. Ну и Мария тоже захотела, не в гостинице сидеть безвылазно — а как мы в Севастополе прогулялись по Приморскому бульвару, перед самым отлетом в Москву. Погода прекрасная, обстановка спокойная — однако повышенная готовность гарнизону и прочим правоохранительным органам сохраняется, пока мы не отбудем. С оперативной ситуацией я успел ознакомиться — тут не только серьезной боевой организации ОУН нет, уголовные под зачистки тоже попали. Ночью по окраинам всякое бывает — но днем и в центре безопаснее, чем в Москве. Особенно сейчас, когда патрулей, военных и милиции, на каждом шагу полно.
Так что, идем с Марией, под ручку, никуда не спеша. От гостиницы по улице Свердлова[30], свернули на Ивана Франко. Маша по сторонам оглядывалась, затем меня спросила:
30
прим. авт. — в нашей истории, носила это название в 1940-41, во время немецкой оккупации называлась Вермахтштрассе, после освобождения Львова ул. Ватутина, совр. название ул. Князя Романа, основатель Галицкого княжества, XII век. Но так как в альт-истории Ватутин не погиб, то скорее всего, вернут прежнее советское название.