Я шёл так восемь недель, преодолевая по пятьдесят-шестьдесят километров в день. Измученный и голодный, я часто поддавался иллюзиям: участок карликовой сосны, который, казалось, можно было пройти за считанные минуты, занимал у меня три-четыре дня. В такие моменты меня охватывал ужас: мне казалось, что я схожу с ума, и я хотел бросить борьбу за жизнь, сесть под низкорослую сосну и остаться на месте.
Меня мучил голод. Неуверенность в том, правильно ли я двигаюсь, лишала меня последних сил и воли. Я жаждал встречи с людьми и боялся их.
Однажды я наконец оказался у Волги. Здесь она извивалась многочисленными изгибами. Не желая удлинять путь, мне пришлось переправляться через неё пять раз. Дальше шло всё легче и легче. На Волыни я почувствовал себя как дома.
И вот, спустя восемь недель гигантского похода, я в полночь оказался в родной деревне. Бег закончился. Ужасный бег, которого не выдержало бы ни одно животное. Бег без зрителей и аплодисментов. На финише меня встретила успокаивающая тишина.
Для родителей, братьев и сестёр моё возвращение было чем-то совершенно невероятным. Я тоже не мог поверить во всё это. Только тогда, когда я рассказал свою историю, до меня дошло, что я рассказываю не о ком-то, а о себе. Этот факт вернул мне чувство реальности.
Я рассчитывал на то, что рано или поздно дело о моей депортации прояснится и я смогу вернуться к нормальной жизни. Однако я не знал, с какими людьми мне придётся столкнуться в ходе этих разъяснений. Сторонники методов Берии, по всей вероятности, не были бы склонны отказаться от своих безосновательных обвинений.
Поэтому пока я не мог оставаться в деревне ни одного дня. Ведь меня знали все, а моё исчезновение на многие месяцы широко обсуждалось. Уже на второй день я был далеко от Пшебраже. Я поселился в деревне Цезарин87 в районе Острожца88. Я устроился батраком у какого-то фермера.
Это место идеально подходило для такого потерпевшего. Типичная заброшенная деревня, расположенная вдали от железных дорог и крупных автомагистралей, гарантировала покой и безопасность.
Фермер был чехом. Он относился ко мне с понимающей сдержанностью. Через несколько месяцев мне пришлось съехать из-за этой неблагоприятной атмосферы и расширяющегося круга знакомых. Поэтому я покинул Цезарин и на короткое время поселился недалеко от Ярослава у украинского крестьянина, снова на «постоянной работе» подёнщика на все руки. Однако крестьянин заставлял работать не на шутку. Достаточно было нескольких дней, чтобы работа мне до глубины души надоела. Не попрощавшись, я покинул его хижину и отправился в Луцк. Первым делом я направился к своему брату Юзеку. Моё появление его даже не удивило.
«С тебя хватит?» — лаконично спросил он.
«До предела!» — я безысходно махнул рукой. — «Скупой, скряга и эксплуататор. Лучше уж умереть с голоду...»
«К чему тебе умирать?» — рассмеялся Юзек. — «Ты бывал в худших передрягах, так что и сейчас справишься. Подожди, у меня есть идея... Возле Млинова89 вырубают леса. Ты же лесник, разве нет? Наверняка там для тебя что-нибудь найдётся...»
Через несколько дней я обратился к начальнику работ. Он посмотрел на меня недоверчиво, оценивающим взглядом.
«Мне нужен сортировщик древесины. Вы справитесь?» — спросил он с сомнением.
«Мы можем организовать экзамен», — ответил я.
«Согласен.»
Мы вышли за сарай, где лежали свежесрубленные сосны. Я с ловкостью приступил к подсчёту характеристик каждого дерева, определению класса древесины. Бригадир с удовлетворением кивал головой.
«Приходите завтра на работу», — сказал он с явным удовлетворением.
В моей жизни начался новый период. Я переехал в соседнюю деревню Подвале к местному фермеру Петру Кваше. Украинский крестьянин был осторожен, немногословен и замкнут. «Сварливый старик», подумал я с отвращением.
Однажды он что-то пробормотал, от чего, вероятно, сам испугался:
«Немцы взорвали в Финляндии...»
Это было первым подтверждением моих смутных подозрений, что круг интересов Петра Кваши выходит далеко за пределы собственного хозяйства и забот повседневной жизни.
«Взорвали...» — подтвердил я, вспомнив короткую заметку из советской газеты. Я хотел втянуть фермера в разговор, но крестьянин, как улитка, замкнулся в себе и в неохотном молчании чинил упряжь.
С тех пор мне казалось, что он избегает разговоров со мной. В то же время я знал, что он исподтишка наблюдает за мной, изучает, следит. Его наблюдения, видимо, сыграли мне на руку, потому что через некоторое время он бросил, как бы между делом: