Рано утром все трое погрузили на повозку несколько бутылей с молоком, несколько мешков, вязанку соломы и за несколько минут до восьми оказались возле дома, где жил немец. Через минуту перед домом остановился легковой автомобиль. Водитель вышел, зажёг сигарету и начал прогуливаться. Он заметил повозку, но лишь бегло взглянул на неё. Толканюк слез с повозки и начал возиться с упряжью. Всё это выглядело вполне естественно, только нельзя было затягивать дело.
К счастью, немец вышел из дома ровно в восемь. Водитель открыл дверцу и сел за руль. Толканюк поворачивается и идёт к машине. Майор уже стоит у дверцы.
Толканюк стреляет с расстояния в несколько метров. Немец падает, но, уже лёжа, тянется к кобуре. «Коля» стреляет ещё два раза и молниеносно отскакивает на тротуар, потому что водитель резко рвёт вперёд, пытаясь переехать заговорщика. Машина пронеслась мимо Толканюка и помчалась с огромной скоростью.
Когда Толканюк перебежал дорогу к убитому, Елена притормозила лошадей и поехала в сторону города. Толканюк, убедившись, что немец мёртв, забрал у него пистолет и вместе с «Колей» свернул в один из переулков пригорода. На улице ни души. Вся операция длилась всего несколько секунд. На следующем перекрёстке они сбавили шаг и спокойно направились к месту встречи с Еленой. Через несколько часов все уже были в Пшебраже.
Таким образом, успех был полным, но, к сожалению, мы не могли придать ему большей огласки, как это обычно бывало, когда речь шла о столкновениях с немцами.
29 декабря одна из разведывательных групп, отправленная в окрестности Домашова и Мыкова, заметила в районе Журавичей отряд из тридцати бандеровцев, маршировавших в направлении Омельно.
На следующий день я отправил в те края весь конный разведывательный отряд во главе с Копровским. Около полудня они уже были под Журавичами. Вокруг царило спокойствие. Они уже миновали опустевшее Омельно и спокойно ехали к Хмелёвке, впереди них шёл небольшой охраняющий отряд под командованием Владислава Коксановича.
Внезапно со стороны леса раздались выстрелы из винтовок бандеровцев. Юный Волак свалился с лошади на землю. По приказу командира отряд за несколько прыжков достиг леса. Ещё один всадник был ранен, но остальные укрылись среди деревьев. Сильный и меткий огонь делал своё дело. Бандеровцы не выдерживают нервного напряжения и отступают.
Партизаны бросаются в погоню, но лес становится всё гуще, здесь легко ошибиться, можно попасть в своего. Прямо под дуло Коксановича внезапно выскакивает бандеровец, который до последнего момента был уверен, что перед ним стоит товарищ. Бежать было уже слишком поздно. Бандеровец бросает оружие и умоляюще просит:
«Пан, не стреляйте!»
Владек приказал ему идти впереди него на поляну, где уже собрались все разведчики. Солдаты уложили на импровизированные носилки тяжело раненого Волака, который вскоре скончался, и так, лишившись двух человек, разведка вернулась в Пшебраже.
Когда мне доложили о его прибытии, я сразу же помчался в район четвёртой роты.
Партизаны собрались вокруг пленного боевика УПА. Я видел, что он дрожит от страха. В руке он крепко сжимал кепку с тризубом.
«Откуда ты?» — спросил я его.
«Из Гарайновки292.»
«Как долго ты в банде?»
«Два месяца.» — Бандеровец старался говорить по-польски.
Я начал расспрашивать его о данных, касающихся его отряда, о численности банд в том районе, о фамилиях командиров. Через час такого допроса, проводившегося в тоне обычной беседы, бандеровец немного пришёл в себя. Он перестал дрожать, отвечал по-существу, и — как казалось — без уклонений.
Во время допроса я размышлял, что мне с ним делать. Он был молод, ему было не больше девятнадцати лет, но, с другой стороны, такой глуповатый силач мог уже иметь на совести немало польских жизней.
«Ну, скажи, что нам с тобой делать?» — спросил я его в какой-то момент.
Его лицо покрылось мертвенной бледностью. В глазах появились слёзы. Он выглядел как подросток, который натворил что-то плохое и знает, что наказание ему не миновать.
«А может быть», — думал я, — «несмотря на принадлежность к УПА, куда его, как он уверяет, зачислили вопреки его воле, он действительно невиновен? Ведь у нас было столько примеров человечного отношения украинцев к полякам, столько раз отдельные украинцы сочувствовали нашим бедам и пытались нам помочь, предупредить нас об опасности...»