Пора было возвращаться. Я облокотился локтями на стол, опустил голову на руки и начал храпеть. Через минуту до меня донеслись шёпот и смех:
«Готов», — снисходительно констатировал один из полицейских. Вскоре все начали расходиться по домам. Кузмы проводили нас до двери квартиры. Я слышал, как они выражали готовность помочь уложить меня в постель, но Ядешко заверил их, что сам справится.
С тех пор как состоялся тот пир, визиты полицейских становились всё чаще и продолжительнее. Ирена очень быстро вжилась в свою роль, привыкла к этим визитам, и постепенно на неё перестали обращать внимание. Наконец наступил последний штрих: она начала ходить в церковь.
Тем временем мои доверенные егеря — Карпенко и Мельник — всё чаще доносили мне, что наш лес заселяется нелегальными жильцами. По их наблюдениям, на урочище Сузанка в двух лесных домиках находились какие-то вооружённые люди, даже не особо скрываясь.
Эти сведения доходили, к сожалению, не только до меня, но и до полицейских. Однажды Кузма заявил мне в разговоре, что так дальше быть не может, что он должен очистить леса, пока немцы не обвинили его в бездействии и терпимости к такому положению дел.
Однажды усиленный из других постов патруль украинских шуцманов100 отправился в Сузанку, расположенную в десяти километрах. Оба лесных домика были окружены. Полицейские, спрятавшиеся за стволами сосен, начали призывать невидимых людей сдаться и сложить оружие. В лесных домиках царила тишина. Желая спровоцировать ответный огонь, шуцманы начали обстреливать оба домика. И снова ответом им была тишина.
В ярости они забросали их гранатами. Хижины егерей сгорели — внутри никого не было. Карательная экспедиция провалилась. На обратном пути Кузма остановился, извиняясь за то, что сжёг две мои егерские хижины. Он объяснил, что у него не было другого выбора. Приближалась зима, и хижины егерей стали бы отличным убежищем и базой для «бандитов».
На следующий день разразился новый скандал. Один из егерей, Мельник, был арестован по обвинению в сотрудничестве с партизанами. Дело становилось опасным для меня лично. Особенно если бы только егерь признался, что мы вместе обнаружили тайник с картофелем и не сообщили об этом в полицию!
Мне пришлось попытать счастья и пойти навстречу опасности. Я отправился к Кузме и защищал Мельника. Видимо, мои доводы сработали, потому что комендант начал сожалеть о своём решении. Более того, он признался мне, что жители деревни неоднократно сообщали ему о контактах егерей с партизанами, и, поскольку у него не было конкретных доказательств, он наугад приказал арестовать Мельника. Однако, поскольку я лично за него ручаюсь, Кузма убеждён в его невиновности. Тем не менее, дело осложнилось — его уже арестовали в Маневичах, где передали в распоряжение командира Слипчука.
Я поехал в Маневичи, чтобы повидаться с инженером Чарчуном, очень честным и в то же время влиятельным человеком. Я рассказал ему всю правду, даже не скрывая своего участия в «картофельном скандале». Чарчун пообещал как-нибудь замять дело. Мы обратились к командиру Слипчуку. Он решительно заступился за Мельника, доказывая лояльность властям. Он также сослался на моё мнение как непосредственного начальника Мельника.
Разговор подслушал некий шуцман, который категорически выступал против освобождения Мельника, но Слипчук, отчасти убеждённый нашими аргументами и немного раздражительный, приказал освободить арестованного.
Мы вернулись в лесничество, где нас уже ждал обрадованный Мельник. Поздно вечером мы оба поехали в Карасин. У себя дома я застал брата и сына Мельника. Они с нетерпением ждали результатов моих усилий и даже не подозревали, что я вернусь с арестованным. Мрачная репутация тюрьмы Маневичей уже распространилась по всей округе. В целом, мало кому удавалось уйти. Встреча человека, которому удалось невредимым выбраться из этой камеры пыток, была тем более радостной. Я осознал, что благодаря моему заступничеству обрёл надёжного союзника.
Наступила осень. Дни стали короче, ночи прохладными и тёмными. Вскоре пришёл сезон продолжительных дождей. Низины быстро превратились в болота и топи. В воздухе повисла тяжёлая, нездоровая влажность. Это было время, когда прекрасные леса Полесья и Волыни теряли всё своё неповторимое очарование, становясь мрачными, унылыми и недоступными.
Однако в то время в лесах жили партизаны. Я знал это с абсолютной уверенностью. Теперь же почти ежедневно я получал сообщения о появлении тут и там вооружённых людей, предположительно, о сильном и многочисленном отряде партизан, дислоцированном в нашем районе. Тем не менее, сам я ещё ни разу не сталкивался с признаками существования крупной группы, хотя и смело отправлялся в самые отдалённые уголки леса. Вероятно, за мной велось наблюдение, и мои знакомства с полицией и священником не играли мне на руку.