Во второй половине дня мы добрались до Грушвицы164, небольшой украинской деревни.
Длинная колонна повозок медленно продвигалась в облаках пыли. Вдруг я вздрогнул. Поперек полей в нашу сторону бежал какой-то человек и подавал нам знаки руками.
«Остановите последние повозки и арьергард!» — крикнул я вперёд. Я встал вместе с десятком вооружённых людей на дороге, ожидая бегущего. Остальная часть колонны поехала дальше.
«Паны!» — кричал издалека тот человек. — «Паны, спасите нас!»
Наконец он добежал до нас и, с трудом переводя дыхание, начал говорить:
«В Омельно осталось несколько польских семей... Мы увидели вас и хотели присоединиться, но бульбовцы силой нас задержали. Мы погибнем, если вы нас не спасёте. Они только и ждут, когда вы уедете дальше. Помогите нам!» — умолял он в отчаянии.
«Сбрасывайте хлам с повозок, только быстрее!» — крикнул я ребятам.
На дороге зашумело от падающих одеял, подушек, тазов, вёдер и всевозможного имущества. Через мгновение мы мчались в сторону Омельно. На окраине деревни я разделил отряд на три группы. Две должны были остаться здесь, а одна вошла в деревню.
Солнце уже скрылось за лесом, наступали сумерки. Вдруг мы услышали звуки выстрелов.
Вероятно, группа, вошедшая в деревню, подверглась нападению и вступила в бой. Мы бросились на помощь. Мы бежали гуськом, пригибаясь, по пояс погружённые в молодую, рассыпающуюся колосками поросль. Поле, засеянное зерновыми, обрывалось. Теперь нам предстояло переместится на следующий участок, который подходил вплотную к самим постройкам, но нас от него отделяла широкая полоса просёлочной дороги. Бандеровцы не дремали. Их пулемёт бил вдоль дороги, перекрывая нам путь к деревне.
Прижавшись к земле, я прислушивался к звукам пуль, пролетающих над нашими головами. Мне казалось, что бандеровец стреляет чуть выше, чем нужно. На раздумья времени не было.
«Ребята», — прошептал я, оглядываясь назад, — «я переползу через дорогу. Если я пройду, вы за мной!»
Я высунулся из ржи и вдруг почувствовал, что кто-то схватил меня за ногу и тянет назад.
Один из ребят остановил меня, а сам ловко переполз на другую сторону дороги.
«Командир!» — крикнул он. — «Можно проходить, они стреляют слишком высоко!»
Я узнал его — это был Зигмунт Синицкий. «Этот парень всегда должен быть первым!» — подумал я с восхищением.
С наступлением сумерек перестрелка в деревне становилась всё более интенсивной. Вскоре вся наша группа перепрыгнула через дорогу и побежала в сторону деревни. Однако стычка уже закончилась. Недалеко от деревни лежало несколько убитых бандеровцев. Это произвело на меня большое впечатление. Я ещё не привык к таким зрелищам.
Собравшиеся вокруг четырёх повозок польские семьи с тревогой ждали окончания боя. Если бы мы не прибыли вовремя, их судьба была бы предрешена.
Наш отряд из тридцати человек полностью взял под контроль Омельно. Никто больше не оказывал сопротивления. Я приказал спасшимся людям сесть на повозки и ехать за нами.
Когда мы уже приближались к Пшебраже, я вдруг о кое-чём вспомнил.
«Синицкий, подойди ко мне!»
Зигмунт тут же появился.
«Почему ты остановил меня на дороге в тот раз? Ты знаешь, как это называется в военных уставах?» — нахмурился я.
«Знаю, командир», — ответил он с обезоруживающей честностью. «Я подумал, если меня убьют, таких, как я, ещё много, но командир только один. Я только что это понял...»
«Я рад, что ты храбр и заботишься о своём командире, но в будущем будь осторожнее», — я похлопал его по плечу.
«Так точно!» — ответил он, выпрямляясь по стойке смирно.
В Пшебраже царил невообразимый хаос. В спешке выживших людей и их имущество размещали по отдельным домам. В постройках родительского дома просто гремело от рёва, визга, кряканья и кудахтанья. Всюду ходили новые люди, приносили узелки, мешки, свёртки, подушки и пуховые одеяла.
Только около полуночи воцарилось некое подобие спокойствия. Уставшие от целого дня марша, сражений и распределения жилья, мы без сил рухнули на стулья.
«Это, конечно, здорово, привести столько народа», — задыхаясь, пробормотал Житкевич, — «только теперь начнутся проблемы. Расселить всех, накормить, снабдить...»