Я снова занялся раненым. Он стонал и умолял отправить его домой. Он чувствовал, что умирает, и очень хотел оказаться среди своих. Я перевязал его как положено и уложил под кустом на непромокаемой накидке. Парень терял силы на глазах и не переставал просить повозку.
Чтобы как-то поддержать его дух в последние минуты жизни, я соврал, что повозка уже едет. Он поблагодарил меня взглядом и огляделся вокруг.
«Где же эта повоз...» — и не успел закончить. Я осторожно уложил его под кустом. Ему уже не нужна была моя помощь.
Я вернулся в бой. В нескольких местах вспыхнули пожары. Уповцы побежали на восток, но и там через мгновение затрещал наш пулемёт.
Вдруг я заметил, что Альберт, лежавший неподалеку, подаёт мне какие-то знаки. Оглядываюсь и вижу, что со стороны Лычек прямо на нас идёт с десяток уповцев. Они шли осторожно и неуверенно, как будто раздумывая, пригодится ли их помощь окружённым побратимам.
Примерно в двухстах метрах от нашей линии они остановились. Один из них отделился от группы и начал осматривать местность.
Зигмус Синицкий что-то шепнул Альберту, и тот вышел из-за кустов.
«Подходите!» — крикнул Альберт. — «Поляки напали на Тростянец! Пойдём отбивать!»
Уповец сделал несколько шагов вперёд, но, видимо, почувствовал опасность, потому что внезапно развернулся.
Зигмус, однако, был начеку. Прозвучал всего один выстрел, и бандит остался на месте. Остальные, отказавшись помогать окружённым, повернули назад, в сторону Лычек. После сражения мы нашли у убитого добротную «десятку»204. Тем временем осаждённые в деревне уповцы оказывали всё более слабое сопротивление. Несколько попыток прорвать кольцо осады не увенчались успехом. Бой постепенно затихал. Я видел через бинокль, как все наши отряды собираются в центре деревни. Я отдал приказ выйти из кустов. Несколько парней побежали за повозкой для погибшего товарища.
В бою погибло несколько десятков бандитов, но большинство разбежалось по кустам и садам. Нам пришлось сжечь по крайней мере часть деревни, чтобы лишить фашистов жилищ.
Я приказал привести из деревни около дюжины пожилых крестьян. Я хотел объяснить им, почему мы напали на Тростянец.
«Мы не питаем к вам никакой вражды», — сказал я собравшимся, ожидавшим худшего, — «но мы не можем допустить, чтобы под нашим крылом обучались и организовывались убийцы наших семей. Эти убийцы нашли поддержку в Тростянце, у них здесь было своё гнездо, и нам пришлось уничтожить это гнездо, потому что оно угрожало и нам, и вам. Мы знаем, что не все украинцы являются членами УПА. Существование этих банд — трагедия и для нас, и для вас. Если вы не позволите Тростянцу стать рассадником бандитизма, вы не столкнётесь с какой-либо угрозой с нашей стороны. Мы скорее придём к вам с музыкой, чем с винтовками...»
Фермеры стояли в ужасе. Они всё ещё ждали акта мести за сожжение наших деревень и убийство наших семей. С недоверием и радостью они приняли приказ вернуться домой. Уходя, я велел им повторять всё, что они здесь услышали, всем, кого они встретят. Они торжественно пообещали нам это.
Уже рассвело. Ветер разогнал тяжелые тучи. Солнце ярко и торжественно светило. Наша одежда парила на солнце, и мы переполнялись гордостью за свою победу. Мы снова шли по ржаным полям, которые теперь колыхались на солнце золотистой, тёплой волной. На опушке леса, в том же месте, где я разговаривал с солдатами, мы остановились, чтобы почтить память Эмерика минутой молчания. Я знал, что его смерть глубоко потрясла ребят.
Весь город Пшебраже вышел нас встретить. Все сочувствовали семье Корзеновских. Эмерик был их старшим сыном и опорой.
На следующий день состоялись его торжественные похороны с военными почестями. Около пяти тысяч человек сопровождали его в последний путь. Это было трогательное и незабываемое зрелище. За гробом несли груды венков и цветов, за ними следовал почётный караул. Священник Юзеф Щипта произнёс трогательную речь у могилы Эмерика. Был произведён салют. Все плакали. В своих слезах они выражали как скорбь по погибшему юноше, так и беспокойство о будущем.
Дело о предполагаемом шпионаже продолжало меня беспокоить, поэтому я вызвал командира первой роты.
«Ну что, Франек, как там наш Губала?»
«Он неплохой парень, хорошо себя проявил. Он храбрый и дисциплинированный. Я видел, как он шёл вперёд и сражался, как опытный солдат.»
Я решил поговорить с Губалой. Когда он вошёл в кабинет, я сделал угрожающее лицо и спросил: