«Помни, это настоящее оружие. Одним выстрелом ты можешь убить не только ворону, ястреба или зайца. Ты с такой же лёгкостью можешь случайно убить человека. Будь осторожен!»
Говоря это, он прицелился в ближайший столб. Раздался выстрел. Мы подошли. По другую сторону столба было маленькое отверстие.
«Ты также должен помнить, что каждая винтовка стреляет раз в год. Поэтому будь осторожен, с оружием шутки плохи!» — заключил он строгим тоном.
С тех пор я никогда не оставлял своё ружьё без присмотра. Отец ещё долгое время следил за моими успехами в стрельбе.
«Целься точно и спокойно! Не отвлекайся!» — наставлял он при каждом удобном случае.
Со своей винтовкой я быстро отточил навыки стрельбы. Вскоре последовали первые успехи, в том числе на соревнованиях, а затем и на чемпионатах воинских частей, где я всегда был одним из фаворитов.
Однако наибольшего успеха и спортивной славы я добился в беге на длинные дистанции. Я начал с 1500 метров. Через несколько лет я уже бегал на все дистанции — от 1500 до 10 000 метров. Практически с первых же стартов я стал непревзойдённым чемпионом Волынского округа.
В 1933 году я выиграл в Варшаве83 кросс. На Волынь я вернулся как победитель. Этот успех окончательно укрепил мою позицию в спортивном мире Волыни. Когда я вступил в Спортивный клуб военной подготовки лесников в Луцке, мои болельщики из руководства лесничества, к числу которых принадлежал «сам» директор Государственных лесов Модзелевский, помогли мне устроиться на работу в лесничество. Это ещё больше подстегнуло меня к интенсивным тренировкам.
Я редко тренировался на стадионе в Луцке. Лучше всего я чувствовал себя на лесных тропинках, в тени высоких сосен, в освежающем аромате смолы и лесной травы. Именно здесь я обрёл железную выносливость и прекрасное самочувствие.
Я мечтал о славе выдающихся, легендарных спортсменов, фантазировал, что стану польским Нурми84, и в эйфории представлял себя на Олимпийском стадионе в Хельсинки. Эти мечты рухнули в первый же час войны.
До сих пор не понимаю, почему пропустил мобилизацию. Кстати, я не был исключением. Позже я встретил много молодых людей, которые остались вне армии в те трагические дни. Мы бродили из угла в угол, не понимая, почему наша страна не призывает нас воевать. Оставалось только одно: пассивно слушать звуки войны, разворачивающейся где-то на западе Польши.
Новости были плохими. Катастрофа становилась реальностью. Первый этап моей жизни был безвозвратно завершён.
17 сентября Красная Армия вошла в Волынь. Начиналась новая реальность, в которой мне предстояло найти своё место. Я вернулся на свою прежнюю должность в лесной инспекции.
Дни тянулись медленно. Наступила ранняя, суровая зима. В один из дней меня арестовали. Я был уверен, что произошла какая-то ошибка, которая скоро прояснится. Я поспешно стал искать в своей жизни проступки, которые могли бы послужить основанием для ареста. Ничего подобного я не нашёл. Это меня успокоило. К сожалению, ненадолго — вскоре я обнаружил, что мою участь разделили и другие лесники.
Никто из нас тогда ещё не разбирался в сути бериевщины85 и её симптомах. Мы не знали, что её жертвами становились также и честные советские люди.
Вскоре я оказался с другими людьми на крайнем севере. Мы работали на лесозаготовках. Глазами лесника я смотрел на бескрайние просторы тайги, восхищаясь тёмными стенами грохочущих колоссов, кишащих поющими птицами или окутанных мучительной, морозной тишиной.
Вдали от родной земли и родных лесов, отрезанный от далёкого, но столь близкого мира, я также испытал истинное бремя одиночества. Меня мучило чувство несправедливости. Мне казалось, что оно коснулось меня особенно жестоко. В моем юном сердце зародился бунт. Я начал думать о побеге.
Так прошла зима. Весна внезапно, по-сибирски, хлынула зеленью, словно могучий поток, и победоносно устремилась навстречу лету.
Я был молод и силён, атлетичен и закалён трудностями, а тайга, жизнь в которой я хорошо знал, кипела за окном моего барака.
Ясным июльским вечером я попрощался с друзьями. Получив в подарок несколько ломтиков хлеба и вооружившись ножом, я отправился в тайгу. Куда и в каком направлении мне следует повернуть?
Здесь, за Полярным кругом86, ориентация по солнцу и звёздам стала ненадёжной и бесполезной. Решающим фактором стала интуиция. То, что удерживало меня на прямой линии и не позволяло заблудиться в бескрайних лесах, вряд ли можно было назвать чувством направления. Это был скорее инстинкт, тот же самый инстинкт, который безошибочно направляет птиц к их гнёздам весной.