Разум отказывался воспринимать его, тревога за дочь не давала ни есть, ни спать: спартанские женщины, дети, старики должны со спокойной гордостью принимать известия о гибели близких мужчин, но каково мужчине, если женщинам, детям, старикам грозит смертельная опасность, а он не может их защитить? Полемарх слишком хорошо знает, что такое вторжение, что такое ворвавшиеся в город войска.
Эпаминонд безусловно прав в одном: Спарта побеждала себя сама, упорно принимая свои слабости за источник силы и не желая ничего менять.
Столица Лаконии устояла, но отторгнута Мессения, там создана своя государственность. Нет более могучей грозной Спарты. Отныне судьба её зависит от искусства дипломатов и благосклонности союзников больше, чем от мечей воинов.
Афиняне? Утонуть не дадут, но из воды не вытащат.
Ксения рассказала, что срок полномочий её отца истёк, и он должен скоро вернуться в Фивы.
— Вот в чём, оказывается, спасение, — горько усмехнулся Эгерсид. — В самой фиванской демократии. Где ещё могли прервать победоносный поход, чтобы сменить удачливых командующих?
Город ликовал, встречая своих воинов, отныне едва ли не самых грозных в Элладе.
Шум, столь непривычный для дома Эпаминонда, доносился даже в камеру узника и говорил о множестве посетителей. Один из них, стремительный, атлетически сложенный гигант едва не сбил Эгерсида с ног, когда того выводили в сад на прогулку.
— Прочь! — презрительно бросил он спартиату. — А вы — незнакомец обрушился на стражников — нашли время прогуливать этого пса!
— Прости, Пелопид, ты появился так внезапно...
— Ах, так это сам Пелопид? — сарказм в голосе спартиата смешивался с закипавшим возмущением. — Вольно же тебе оскорблять связанного пленника. Не так смел ты был у Тегирского прохода, когда руки мои были свободны и держали оружие!
Глаза Пелопида бешено сверкнули:
— Развязать ему руки! За мной! — резко бросил он команду конвою. — Дай этому несчастному свой меч! — приказал беотарх одному из стражников, когда они оказались на площадке, где пленник совершал свою ежедневную прогулку. — Сейчас ты встретишь Пелопида с оружием в руках, спартанский пёс!
Эгерсид взял меч, поиграл им, ловя баланс. Неважный клинок, из дешёвых, неудобный эфес, но другого нет. Противник выше ростом, массивнее торсом, превосходит длиной рук, да и меч его не чета железке стражника...
Фиванец был столь уверен в себе, что пренебрёг разведкой, и в то же время он так владел оружием, был настолько быстр и проворен, что полемарх, вопреки себе, не смог проучить дерзкого. Сказывались и второй год без упражнений, и чужое оружие. Каждый из множества ужасных ударов мог снести полчерепа или голову, начисто отсечь руку, насквозь пробить торс. Эгерсид всё же вышел из стального вихря без единой царапины, хотя и пришлось отступить.
Клинок иззубрен, даже изогнут — хорошо, что не сломан. Пелопид смотрит поверх меча, и взгляд его мало чем отличается от острия оружия. Сейчас атакует. Пошёл!
Беотарх во второй схватке был не менее напорист, но более осмотрителен, и спартиат сумел удачной угрозой сбить темп его натиска. Отразив очередной удар, Эгерсид разорвал дистанцию и сделал вызов[115] с такой естественностью, что противник тут же пошёл за ним глубоким выпадом.
Сильные мускулы ног метнули тяжёлое тело беотарха, молнией вылетела вперёд несущая смерть рука. В тот же миг спартиат полетел, будто в сложной фигуре быстрого танца. Мощным вихрем обошёл он противника с быстротой, равной быстроте его атаки. Меч Пелопида поразил пустоту, а клинок пленника, описав короткую дугу, опустился на спину беотарха. Плашмя!
Могучие фигуры на несколько мгновений застыли, подобно статуям: Пелопид в глубоком выпаде над самой землёй и нависший над ним спартанский воин в похожей, но более высокой позе. Потом Эгерсид мягко скользнул назад, оставаясь в боевой стойке.
Беотарх выпрямился, неспешно обернулся, бросил в ножны свой кавалерийский меч:
— Кажется, мы неплохо поупражнялись. Живи долго, Эгерсид.
— Живи долго и ты, Пелопид, — с достоинством ответил пленник, возвращая оторопевшему стражу его оружие.
Эпаминонд, узнав о случившемся, утратил обычное спокойствие:
— Недопустимая легкомысленность. Ты мог убить Эгерсида и разрушить связанные с будущим Спарты замыслы. Полемарх же, не будь он так благороден, одним взмахом меча мог нанести тяжелейшую рану всей фиванской демократии. Разве ты не знал, что он лучший меч Лаконии?