С этим купцом всегда так: доведёт до головной боли, но потом уступит — правда, самую малость, ровно столько, чтобы Поликрат не очень сердился и не срывал гнева на своём доверенном вольноотпущеннике. Надо признать, сотрудничество с ним приносило постоянную, почти неизменную прибыль, и не было случая, чтобы Мидон подвёл.
Закончив дела, оба — крупный тяжёлый Пикерат и коротышка купец вышли из душной таверны близ полного суеты и шума порта. Какие богатства стекаются сюда со всей Ойкумены! Затем они разойдутся по Элладе, но оставят здесь, в Коринфе, свой золотой осадок.
Никерат отправился к веренице тяжело груженных повозок, а купец спустился к стоявшим у причала судам. Мидон и Никерат не стали дожидаться окончания погрузки и удалились в контору для окончательного расчёта.
Закончив дела, Мидон шёл мимо храмов и общественных зданий, сверкающих белизной мрамора, украшенных колоннами и статуями. Около одного прилавка с различными поделками он остановился. Покрутив в руках то одну вещицу, то другую, Мидон наконец выбрал изящную серебряную статуэтку отдыхающего Гермеса.
— Хочешь, дам один дарик[73], — спросил Мидон лоточника.
— Тогда он, — указал торговец на статуэтку бога торговли, — обидится на меня. Дай два.
— Ни по твоему, ни по моему, — купец сунул руку в кошель, — у меня как раз два дарика... Но не совсем полных! — На его ладони появились две монеты с причудливо надломленными краями. — Здесь как раз на полтора дарика золота. Возьми их — и Гермес будет доволен нами обоими!
Торговец прикинул вес монет на руке, попробовал на зуб: хорошо, пусть будет так.
Купец почтительно опустил изображение бога-покровителя в пришитый с внутренней стороны плаща карман и отправился дальше. Лоточник тоже недолго нахваливал свой товар и, свернув торговлю, заковылял, петляя, к южной окраине Коринфа.
— Вот взгляни, — протянул он дарики хозяину ничем не примечательной гончарной мастерской, — похоже, те самые, о которых ты говорил.
Тот, бросив круг с недоделанным фиалом, приложил два кусочка золота к изломам монет:
— Да, это симболон. Вот тебе вместо них два полновесных дарика.
Оставшись один, гончар запер дверь, вооружился остро заточенной камышинкой, крохотным алабастром с сепией[74] и принялся что-то писать на узкой ленточке тончайшего пергамента, явно предназначенного для голубиной лапки.
— Судно выйдет завтра, — шептали его довольно улыбавшиеся губы, — там оружия на несколько сотен гоплитов! Его встретят в условном месте. Пусть лаконская сталь послужит фиванским воинам!
Мидон же весело пировал в обществе Никерата. Платили пополам (в интересах дела Поликрат давал своему вольноотпущеннику небольшой процент от прибыли), не скупились, угощали вином всех посетителей, и портовая таверна шаталась от бурного веселья. Все вокруг — матросы, грузчики, мелкие торговцы, просто бездельники и портовые девки — уже знали, что уважаемый Мидон отправляет в Египет партию прекрасной лаконской стали и рассчитывает на немалую выгоду. Сейчас он восседал посреди окруживших его гуляк и рассказывал историю о делах таинственных и опасных; человек бывалый, он знал их великое множество.
— Говорю вам, — вещал взволнованный собственным рассказом купец, — что ламию от настоящей женщины можно отличить, лишь когда она нападёт, а тогда уже будет поздно! Вот послушайте. Когда-то постигал я искусство торговли под руководством моего старшего компаньона, человека рассудительного и умелого. Пытался он приучить к делам и своего сына, но тому больше нравилось порезвиться в обществе приятелей и весёлых красавиц. Однажды компаньон отправил Этеоника — так звали юношу — в Византию, снарядив для этого свой лучший корабль. Как-то раз этот юноша беззаботно веселился в кругу друзей, расхваливая прелести и искусство византийских гетер. Вдруг к Этеонику приблизилась женщина, похожая на служанку, и предложила ему встречу со своей госпожой — так, чтобы остальные не слышали. Тот не заставил себя долго упрашивать и поспешил вслед за женщиной.