Или более знаменитая:
Ходили слухи, что Николаев застрелил Кирова из личных мотивов — якобы он ревновал его к своей жене Мильде Драуле. Однако согласно дневнику самого Николаева, который был рассекречен лишь в 2009 году, он решил отомстить Кирову за свое увольнение из Института истории партии, после которого он стал безработным. В дневнике, который он завещал своим детям, Николаев сравнивал себя с народовольцами, убившими Александра II.
Кирову были устроены помпезные похороны. Огромные очереди стояли в Дом союзов, где выставили гроб с его телом. «Вечером, — записал в дневнике 5 декабря 1934 года Корней Чуковский, — позвонил к Каменевым, и они пригласили меня к себе поужинать. У них я застал Зиновьева, который — как это ни странно — пишет статью… о Пушкине («Пушк[ин] и декабристы»). Изумительна версатильность[98] этих старых партийцев. Я помню то время, когда Зин[овьев] не удостаивал меня даже кивка головы, когда он был недосягаемым мифом (у нас в Ленинграде), когда он был жирен, одутловат и физически противен. Теперь это сухопарый старик, очень бодрый, веселый, беспрестанно смеющийся очень искренним заливчатым смехом…» «Старикам» Каменеву и Зиновьеву тогда было всего-то по 51 году. Молодежь еще по нашим-то временам.
Вторая жена Каменева Татьяна Глебова угостила Чуковского пирожками. А затем они пошли к Колонному залу, попрощаться с Кировым. Туда действительно стояла огромная очередь — «тысяч сорок», — но охранявшие подступы к Дому союзов красноармейцы узнали Каменева и пропустили его. Потом был еще один кордон, там его уже не узнали, но жена Каменева сказала, кто перед ними. Их провели в зал без очереди. «Что это, Лева, у тебя за скромность такая, сказал бы сам, что ты Каменев», — записал Чуковский разговор между Каменевым и его женой. «У меня не скромность, а гордость, потому что а вдруг он мне скажет: никакого Каменева я знать не знаю». Они быстро прошли мимо гроба, но Каменев хотел постоять еще в почетном карауле. Разыскали коменданта, тот разрешил.
«Наконец, — писал Чуковский, — явился комендант и ввел нас в круглую «артистическую» за эстрадой. Там полно чекистов и рабочих, очень печальных, с траурными лицами… и каждые 2 минуты из их числа к гробу отряжаются 8 человек почетного] караула. Каменев записал и меня. Очень приветливый, улыбающийся, чудесно сложенный чекист, страшно утомленный, раздал нам траурные нарукавники — и мы двинулись в залу. Я стоял слева у ног и отлично видел лицо Кирова. Оно не изменилось, но было ужасающе зелено. Как будто его покрасили в зеленую краску. И т[ак] к[ак] оно не изменилось, оно было еще страшнее…»
Чуковский, наверное, был одним из последних, кто видел Каменева и Зиновьева на свободе. Вскоре после убийства власти объявили, что Киров стал жертвой заговора, организованного некой подпольной «зиновьевской организацией», возглавляемой «Ленинградским и Московским центрами». В Ленинграде, Москве и других городах начались массовые аресты бывших «зиновьевцев» и участников других в прошлом оппозиционных групп. За Каменевым и Зиновьевым пришли в ночь на 16 декабря.
«В «Academia» носятся слухи, что уже 4 дня как арестован Каменев, — записал Чуковский 20 декабря. — Неужели он такой негодяй? Неужели он имел какое-н[и]б[удь] отношение к убийству Кирова? В таком случае он лицемер сверхъестественный, т[ак] к[ак] к гробу Кирова он шел вместе со мною в глубоком горе, негодуя против гнусного убийцы. И притворялся, что занят исключительно литературой… казалось, весь поглощен своей литературной работой. А между тем…»
А между тем Каменев и Зиновьев сначала отрицали свое участие в какой-либо подпольной организации. Каменев заявил, что с ноября 1932 года не виделся с бывшими оппозиционерами, за исключением Зиновьева, с которым проживал на одной даче, но и тогда они «жили совершенно разной жизнью и редко встречались». Каменев говорил, что давно уже понял, что никакими качествами руководителя Зиновьев не обладает.
Когда он получил обвинительное заключение, то написал протест — приписывание ему принадлежности к организации, «поставившей себе целью устранение руководителей Советской власти», не соответствует всему характеру следствия, заданным ему вопросам и предъявленным ему в ходе следствия обвинениям. Он подчеркивал, что «изо всех сил и со всей категоричностью я обязан протестовать против такой формулировки, как абсолютно не соответствующей действительности и идущей гораздо дальше того материала, который мне был предъявлен на следствии».
Зиновьев же в итоге сломался и направил «Заявление следствию», в котором выражал «самое горячее раскаяние» по поводу того, что после возвращения из ссылки «с преступным легкомыслием не раскрыл партии всех лиц и всех попыток антипартийных сговоров… со всеми конкретными именами и деталями». Он признавался, что со своими сторонниками вел различные разговоры, которые, как он понял только в тюрьме (!), означали, конечно же, «наличие» антипартийного и контрреволюционного «центра». Поэтому он «должен признать морально-политическую ответственность бывшей «ленинградской оппозиции» и мою лично за совершившееся преступление».
«Если бы я имел возможность всенародно покаяться, — писал он по этому поводу, — это было бы для меня большим облегчением, и я сказал бы: вот вам еще один пример, как великим людям, великим борцам мирового пролетариата приходится пройти через полосу клеветы и оскорблений и пусть только со стороны озлобленной кучки, но все же способной немало бревен положить на дороге этого великого вождя пролетариев», — писал Зиновьев и заверял: «Все отдам, чтобы хоть немного загладить свою великую вину». Но в личном письме Сталину Зиновьев умолял его поверить, что он «абсолютно ничего не знал и не слышал… о существовании какой-либо антипартийной группы или организации в Ленинграде». «Я не делаю себе иллюзий, — писал он. — Еще в начале января 1935 года в Ленинграде, в доме предварительного заключения, секретарь ЦК Ежов, присутствовавший при одном из моих допросов, сказал мне: «Политически вы уже расстреляны».
Следствие по «делу» «Московского и Ленинградского» центров шло параллельно. 28–29 декабря выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР рассмотрела дело «ленинградцев» — Леонида Николаева и еще тринадцати подсудимых, на которых он дал показания. Большинство из них виновными себя не признали, но это ровным счетом ничего не меняло. Все они были приговорены к расстрелу.
Расстреляли приговоренных через час после вынесения приговора. Сотрудник НКВД Афанасий Кацафа вспоминал, что с одним из них по фамилии Котолынов[99] перед смертью беседовали тогдашние первый заместитель наркома внутренних дел Яков Агранов и заместитель прокурора СССР Андрей Вышинский. Они ему якобы сказали: «Вас сейчас расстреляют. Скажите все-таки правду, кто и как организовал убийство Кирова». Котолынов ответил: «Весь этот процесс — чепуха. Людей расстреляли. Сейчас расстреляют меня. Но все, за исключением Николаева, ни в чем не повинны. Это сущая правда».
А 16 января 1935 года был оглашен приговор и по делу девятнадцати участников «Московского центра» (кроме Каменева и Зиновьева в их число входили такие бывшие оппозиционеры, как Григорий Евдокимов, Иван Бакаев и др.). Хотя следствие и «не установило» фактов, которые давали бы основание предъявить им прямое обвинение в том, что «они дали согласие или давали какие-либо указания по организации совершения террористического акта, направленного против т[оварища] Кирова», но «вся обстановка и весь характер деятельности подпольного контрреволюционного «Московского центра» доказывают, что они знали о террористических настроениях членов этой группы и разжигали эти настроения». На этом основании указывалось, что обвиняемые должны нести не только моральную и политическую ответственность, но и «ответственность по советским законам… за последствия их подпольной террористической деятельности, толкнувшей на путь террористических выступлений их ленинградскую группу». Зиновьева, как «главного организатора и наиболее активного руководителя «Московского центра», руководившего деятельностью подпольных контрреволюционных московских и ленинградских групп», приговорили к десяти годам заключения. Каменева, как одного из «руководящих членов «Московского центра», но в последнее время не принимавшего в его деятельности активного участия» — к пяти годам заключения.
99