— Карамзин объективен… Какое благо отечеству могло принести уничтожение лучших людей, разгром Новгорода, ну и прочее? Наоборот, Карамзин пишет, что напрасно некоторые чужеземные историки, извиняя жестокость Иоанна, писали о заговорах, будто бы уничтоженных ею, сеи заговоры существовали единственно в смутном уме царя… Знаешь, Карамзин вообще разрушил мое представление об истории как о каком-то закономерном движении к лучшему. Может, я не прав? Может, еще не разобрался?
— Ты еще не разобрался, Володя, — вступила в разговор мать.
— Он разберется, Ксения Николаевна, — улыбнулся Сергей и, посмотрев на часы, поднялся.
Володька пошел его провожать. Они сейчас редко встречались с Сергеем, а давно хотел сказать ему то, что недавно узнал о своем отце. Как примет это его лучший друг?
По дороге Сергей говорил об институтских делах, опять о научном студенческом обществе, в котором он активно участвует. Володька слушал вполуха, а потом, воспользовавшись паузой, сказал:
— Сергей, я недавно узнал от матери, что отец мой находился в белой армии.
— Вот как, — Сергей даже приостановился. — Ну и как ты это принял?
— А как принял бы такое ты?
— Я? Более или менее спокойно, — ответил Сергей, но очень внимательно глянул на Володьку. — Интересное кино получается: я — сын мнимого врага народа, ты — белого офицера. Сплошная контрреволюция, — он глухо рассмеялся коротким и горьким смешком. — А если серьезно, то почему сто пятьдесят миллионов совершенно разных людей должны были принять революцию на «ура»? И в чем виноваты те, которые не приняли? Или не могли принять? По-человечески все просто и понятно. Но — поэт революции четко отбарабанил: «Кто не с нами, тот против нас», ставшее лозунгом, очень милым и удобным для вождя всех народов…
— А если без философии, Сергей? — прервал Володька.
— Таково было время. И в дворянских семьях один брат воевал против другого в гражданскую, и в крестьянских то же самое, и в разночинных такое было, наверно… Кстати, отец твой как будто из разночинцев?
— Представь себе, не знаю. Мама ничего никогда не говорила, а поэтому…
— …Поэтому вполне вероятно, раз мать скрывала, что из дворян, — договорил за Володьку Сергей.
— Какое это имеет значение?
— А такое, раз не каждый мужик, которому революция землицу обещала, стал воевать за нее, а кое-кто в белые подался, то что можно было ожидать от интеллигента и дворянина. Парадоксы российской истории, сэр, — закончил он опять коротким смешком. — Теперь мне ясно, почему ты Карамзиным занялся, — сказал он уже другим тоном, серьезным.
— Как глупо, ничего не знать о собственном отце…
— Тоже парадоксы нашего времени. Расспроси мать.
— Не могу. Кажется, она уже жалеет, что рассказала и это. Она боится.
— Кстати, Володька, есть основания… У нас в университете арестовано несколько студентов, — понизив голос, сказал Сергей.
— Да? Быть может, она тоже слыхала об этом?
— Не исключено… Отец мой, между прочим, тоже боится, что его освобождение временно. Говорит, что для Сталина даже ничтожная часть освобожденных «призыва» тридцать седьмого представляет опасность, так как они знают правду, и он опасается повторного ареста и высылки в лучшем случае. Вот так. Живем на вулкане…[3]
— Неужели это возможно?
— У отца, по-видимому, есть основания так думать. У него десять лет жизни ушло на размышления, — горько усмехнулся Сергей. — Кстати, Коншину ты рассказал о своем отце?
— Нет.
— И не надо. Никому пока не надо, — решительно сказал Сергей и протянул руку.
Они попрощались, и Володька через Грохольский пошел домой. Проходя мимо Ботанического сада, вспомнил про свой вальтер, лежащий сейчас на дне тихого пруда, припомнились ему и те сумбурные месяцы сорок пятого и… Майка… Немного поколебавшись, он полез в карман, нашел монету для автомата и зашел в будку. Набрав Майкин номер, он долго слушал длинные гудки — к телефону никто не подходил…
Через неделю мать передала Володьке деньги — она сама нашла покупателя на брошь — и сказала:
— Обязательно уговори Сережу принять это. Мы обязаны помочь ему. Понимаешь?
— Да, мама…
— Слава богу, что у меня чудом сохранилась эта вещица, что я не сдала ее в торгсин. И теперь мы можем…
3
В 49-м году все, имевшие судимость по 58-й статье, были арестованы и высланы в Красноярский край и другие отдаленные места.