Удерживать разум во Дворце не хватало сил. Страх был необычайно силен. Гармодий что–то собирался ему сказать, но капитан лежал на спине, корчась от нестерпимой боли, от которой не могла спасти никакая броня. Зато она спасла его от смерти.
Раздался смех. Красный Рыцарь перекатился на живот и снова поднялся. Шип был рядом.
— Почему ты до сих пор жив? — недоумевал он.
— Не пожалел денег на доспехи.
— Я вижу твою силу. Заберу себе. В твоих руках от нее не будет пользы. Кто ты такой? Мы с тобой не так уж сильно отличаемся.
— Я тот, кто сделал другой выбор, — ответил капитан.
Дышать удавалось с трудом, но именно сейчас он гордился собой. Он все еще держится. Своими силами. Шип метнул разрушительный сгусток энергии: яркий, как летний день, и быстрый, будто молния. Серебряно–белой вспышкой Красный Рыцарь отбил удар, и тот ушел в землю.
— Теперь вижу. Тебя создали. Изобрели. Вывели. Изумительно. Значит, ты не уродливая ошибка природы, темное солнце. Ты — умело выведенный гибрид.
— Проклятый Богом. Ненавидимый всеми, у кого все в порядке с головой.
Капитан черпал силу в собственном отчаянии. Раз победить врага невозможно, он хотя бы победит собственный страх. Как делал это тысячи раз.
— Разве ты не видишь, что время людей подошло к концу? Они подвели этот мир. Земли Диких поглотят их, и спустя тысячу заходов солнца юные олени и медведи будут спрашивать у своих матерей, кто построил дороги из камня, а феи станут оплакивать тех, над кем забавлялись в недалеком прошлом. Люди сегодня — лишь жалкая тень былого величия. А ты? В тебе мало человеческого. Что тебя удерживает подле них?
Дышать было все так же тяжело, но страх уступил место спокойствию. А спокойствие означало подчинение эфира. Надежда заставляла людей бояться еще больше. Но капитан привык купаться в океане страха, мог дотягиваться до других и обращать страх в оружие.
Он снова оказался во Дворце воспоминаний и связался с Амицией. Послушница взяла за руку Гармодия. К ним присоединилась настоятельница. И Мирам. И Мэг. И все выжившие сестры, певшие в часовне.
Красный Рыцарь обуздал свой разум. И воспроизвел одно из самых любимых заклинаний.
«Святая Барбара, Деспина Афина, Гераклит», — указывая на статуи, произнес он.
Комната начала вращаться. Пруденция спустилась с постамента и, улыбаясь, положила руку ему на плечо. Улыбка получилась грустной. Потянувшись, она взяла его за руку: «Прощай, мой дорогой. Мне столько хотелось тебе сказать. О Филы[79], сказочная страна…»
Сила переполняла Красного Рыцаря, как слишком быстрое удовольствие, переходящее в боль. Как любовь, которая столь сильна, что становится нестерпимой. Как победа и поражение. Как надежда и отчаяние. И в самом центре, балансируя между всем и ничем, стоял он.
«Что она имела в виду, сказав: «Прощай“?»
Вновь капитана окружал насыщенный ночной воздух. Он спрашивал себя, по–настоящему ли ощущает спокойствие или это всего лишь маска? Закрыв телом звезды, над Красным Рыцарем склонился Шип.
— Ты принадлежишь нам. Не им.
Капитан рассмеялся в ответ. Смех лишь укреплял его самоконтроль.
— Нет никаких «нас», Шип. В землях Диких есть лишь закон леса и право сильнейшего. Стоит мне присоединиться к тебе — и ты будешь слепо следовать моим прихотям.
Чтобы подтвердить сказанное, капитан, помня уроки матери, приказал:
— На колени.
Более двух третей выживших боглинов в тот же миг упали на колени. Было приятно видеть, как задергался Шип, как задрожали опаленные ветви, словно под резким порывом ветра.
Пока капитан разговорами с врагом выигрывал драгоценное время, в нем пробудилась клокочущая сила — мощь, до сих пор ни разу им не испытанная, словно чувство любви обрело плоть и подключилось к колдовству. Двух ударов сердца хватило Красному Рыцарю для понимания, что именно сделала Пруденция. Она не открыла дверь, сквозь которую Шип овладел бы им изнутри. Она превратила всю себя в магию, вся ее сила, вся ее жизнь воплотились в этом последнем творении. Что объясняло ощущение любви.
Ах, любовь.
— И разожгу я огонь, — сказал он на высокой архаике.
ЛИССЕН КАРАК — ШИП
Шип чувствовал завихрения силы — доброй, сладкой силы, вкус которой он давно позабыл. Тысяча ударов сердца ушла на то, чтобы вспомнить. Лишь тогда осознание пробилось сквозь несокрушимый щит его воли.
79