Екая селезенкой, конь шел крупной рысью. Сани ровно скользнули по неезженой дороге. Молочная пелена тумана скрыла железнодорожную насыпь и торопящегося к дому Трофима. Впереди была тихая степь, покрытая свежими снегами. Белые ее просторы напоминали о седой древности этого края, о чумацких шляхах, об удалых казацких походах и песнях «переможцев». Старина давно уже отошла в сторону в раздумьях Андрея Косицкого. Из головы не выходили грустные стихи Миколы Чернявского:
Вглядываясь в туманную степь, он думал о поиске общего ключа правды. Не все его искали раньше. Не все одинаково его ищут теперь. Не все склонны думать, что он есть. И огорчение оттого, что он «засох і не б’є», у одних пробуждает безнадежность, а для других звучит упреком и призывом к чему-то всеобщему, а не только к своему, ограниченному двором и домом. Ничего не имеющая «шахтерня» признавала только «общее». Вблизи нее мельчали ведущиеся в Киеве разговоры о «единых землячествах», «своей земле для своих людей». Здесь «землячества» и «свои люди» сходились на основе общих несчастий и ненависти к господину. Других «землячеств» не существовало, другие были далеки от действительности.
— «На инши шляхы нас життя видзывае!» — вскричал Косицкий, стараясь отмахнуться от раздумий. — Так ты думаешь, дивчина моя гарна? — обратился он к Стеше, все еще прячущей голову под платком.
— Мне и совсем страшно стало, — ответила Стеша, боязливо поднимаясь. — Догонит родитель — битой быть.
— А я не дам тебя в обиду!
— Чего это? Не сестра, не жена вам…
— Теперь, дивчина моя гарна, настали другие времена. Защищать от обид буду не по праву брата или мужа, а по праву свободного человека. Обидчикам объявлена война. Всем без исключения. Обидчик на наших глазах гибель себе ищет. «Дожди его ран не обмоют, и звери костей не зароют», — как говорил Лермонтов. Тебе известно имя Лермонтова?
Стеша не ответила. Опустив глаза, она думала, что Андрей зря шутит, как цыган на ярмарке: степь глуха и пустынна, но неизвестно, кто неожиданно может вынырнуть на шум его голоса.
— Ты слышала что-нибудь о поэтах? — спросил он.
— Вы бы не шумели так, — робко попросила Стеша.
— А я только что восхищался, как это ты решилась на побег. Я думал, что в твоем сердце одна лишь смелость… Я — поэт! Ты видала когда-нибудь живого поэта?
Он горделиво вскинул голову в высокой шапке из серой смушки.
— Ничего ты не видела! Проходящие мимо поезда увозили неизвестную тебе жизнь. Так продолжалось бы до конца твоих дней, если бы не это смутное время…
Стеша нахмурилась, не желая, чтобы он осуждал ее жизнь. А Косицкий, привстав на колени, начал читать нараспев, как читают в церкви молитвы:
Туман, кажется, стал гуще — или это слезы? Стеша не понимала, что он читает, но ей почему-то стало жаль себя. Оказывается, Андрей был еще и тем человеком, который умеет вызывать слезы и тоску, — «поэтом». Когда он замолчал, девушка со страхом посмотрела на него, раздумывая, как широк и недоступен был тот мир, в который она бежала очертя голову, без родительского разрешения, по своему желанию. В этом мире есть всякие люди, умнее и сложнее тех, которых она встречала постоянно. Будут ли они добры к ней?
Почувствовав страх неизвестности, она сжалась, грустно глядя на убегающую дорогу. Сытая лошадь шла ленивой рысцой. Полозья скользили легко. Не надо соскакивать с передка, чтобы облегчить сани. Андрей беззаботно дергал вожжами. А Стеше хотелось заплакать оттого, что никто не знает, как трудно ей было уйти из дома, как смутно будущее.
Косицкий искоса посматривал на Стешу: почему пригорюнилась и замолчала?
Снег сухо шелестел под полозьями.
Стеше вдруг представилось, что в эту минуту отец обнаружил ее отъезд и выскочил к воротам. Дальше не пойдет: побоится неожиданного появления Лиликова. Постоит возле ворот, зло потеребит бороду, вытянет морщинистую шею и прислушается, не долетит ли скрип полозьев и шум голосов со степи. Низкие брови опустятся еще ниже, когда убедится, что возвращения ждать нечего.
1
2