Приказ был в точности выполнен. Жуткую картину его выполнения рисует уцелевший от расстрела гражданин Ракитянский.
«Арестованных из камер выводили десятками, — говорит Ракитянский. — Когда взяли первый десяток и говорили нам, что их берут на допрос, мы были спокойны. Но уже при выводе второго десятка обнаружилось, что берут на расстрел. Убивали так, как убивают на бойнях скот». Так как с приготовлением эвакуации дела Чеки были упакованы и расстрелы производились без всяких формальностей, то Ракитянскому удалось спастись. «Вызываемых на убой спрашивали, в чем они обвиняются, и ввиду того, что задержанных случайно за появление на улицах Екатеринодара после установленных 8 часов вечера отделяли от всех остальных, Ракитянский, обвинявшийся как офицер, заявил себя тоже задержанным случайно, поздно на улице и уцелел. Расстрелом занимались почти все чекисты с председателем чрезвычайки во главе. В тюрьме расстреливал Атарбеков.[133] Расстрелы продолжались целые сутки, нагоняя ужас на жителей прилегающих к тюрьме окрестностей. Всего расстреляно около 2 000 человек за этот день.
Кто был расстрелян, за что расстрелян, осталось тайной. Вряд ли в этом отдадут отчет и сами чекисты, ибо расстрел, как ремесло, как садизм, был для них настолько обычной вещью, что совершался без особых формальностей. По крайней мере, когда в октябре 1920 года приехала в Екатеринодар неожиданно ревизионная комиссия из Всеросийской Чрезвычайки для ревизии местной, то арестованные в этот момент и за переполнением помещения сидевшие рядом с канцелярией Чеки инженер Б., студентка М., учительница М., агроном Д. и гражданка Н. были невольными свидетелями суматохи екатеринодарских чекистов, рвавших и прятавших от начальства дела со смертными приговорами.
«Приговоры, в которых ясно говорилось «расстрелять», мы находили пачками в отхожих местах», — рассказывали невольные свидетели.
По всей вероятности, эти приговоры относились к расстрелам в момент десанта Врангеля, когда большевики, находясь в паническом состоянии, готовились к эвакуации, поэтому расстреливали заключенных, о чем свидетельствует Ракитянский. Расстрелы совершались пачками — 30 октября 1920 года было расстреляно 84 человека, в том числе Морозов, Глазков, Ганько и др.; 6 ноября расстреляно свыше 100 человек, в том числе бывший член Рады инженер Турищев, Калишевский, Богданов, мать и дочь Маневские, Домбровская, которую подвергли жестокой пытке, четверо юношей — казаки станицы Полтавской за дезертирство и др. 22 декабря расстреляно 184 человека, в том числе доктор Шестаков, которого подвергли психической пытке, баронесса Майдель, Грамматикопуло, поручик Савенко, поручик Иванов, генерал Косинов,[134] рабочий Анико, студент Анненков, казак Дубовик и др. 24 января 1921 г. расстреляны 210 человек — отец и дочь Рукавишниковы (последняя перед расстрелом успела сохранить и принять цианистый калий), Оганесьянц, казаки Ищенко, Юрченко, Монастырный, Кутняк, Дьяченко, Макаренко, Янченко, Звягин и др., офицер Ярковенко; 5 февраля расстреляно 94 человека, в том числе Падалка, Тарай-Магура и др.
Как же производится самый суд, если так свободно применяется смертная казнь? Самым упрощенным способом и в большинстве случаев самыми невежественными людьми. Происходит допрос. Вас допрашивает следователь, обычно подросток или девица. При допросе употребляются все средства, чтобы или получить от вас чистосердечное признание в виновности, или путем самых сбивчивых вопросов со ссылкой на несуществующие показания свидетелей, будто бы допрошенных уже и подтвердивших вашу виновность, стараются вызвать противоречия в показаниях обвиняемого. Твердо установлены два положения, кои проводятся в жизнь неукоснительно: это, во-первых, полная изоляция от остального мира, следовательно, полная возможность доказать свою правоту, и, во-вторых, чекистские следователи при производстве следствия исходят из положения: раз ты арестован, значит, ты виновен и обязан доказать свою невинность. Однако доказательство это абсолютно невозможно: ссылка на свидетелей, не принадлежащих к партии большевиков, да если еще имеющих несчастье принадлежать к интеллигенции, во внимание не принимается и в худшем случае может послужить вполне достаточной уликой для обвинения в контрреволюции самих свидетелей; ссылка же на свидетелей из рядов коммунистов не всегда доступна. И в сущности весь разбор дела ограничивается допросом вас следователем. Последний по следствию дает свое заключение, и это заключение, скорее формально, а не по существу, рассматривается уполномоченным чрезвычайной комиссии и затем коллегией Чеки, которая и ставит свой штемпель: «расстрелять» или «сослать на пять или на десять лет на принудительные работы», в зависимости от данного следователем заключения. Вот, в сущности, весь багаж правосудия.
133
Атарбеков Г. А. (1892–1925) в 1918 был зам. председателя ВРК Абхазии и зам. председателя ЧК Северного Кавказа, начальником особого отдела Каспийско-Кавказского фронта, в 1919 — председателем Астраханской ЧК, начальником особого отдела 11-й армии, председателем ревтрибунала Южного фронта, с осени 1919 — начальник подразделения Особого отдела ВЧК, в 1920 — начальник особого отдела 11-й армии, полномочный представитель ВЧК на Северном Кавказе, затем — в Закавказье.
134
Косинов Георгий Яковлевич, р. 1871. Из казаков ст. Ладожской Кубанской области. Офицер с 1896. Полковник 5-й Кавказской казачьей дивизии. В Добровольческой армии; нояб. 1917 в отряде полк. Лесевицкого, фев. 1918 начальник конного отряда Кубанской армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, командир 1-го Кубанского конного полка. Весной 1918 командир Корниловского конного полка, затем член войсковой аттестационной комиссии, с 1 авг. 1918 в резерве чинов Кубанского казачьего войска, на 5 окт. 1919 начальник 1-й Кубанской казачьей отдельной бригады, с 10 дек. 1919 начальник 4-й Кубанской казачьей дивизии. Генерал-майор (с 14 дек. 1918). Взят в плен в апр. 1920 на Кавказском побережье; авг. 1920 в тюрьме Рыбинска. Расстрелян большевиками 22 дек. 1920 в Екатеринодаре.