Раздел 5
На Севере России
Я — аптекарь г. Онега Архангельской губернии, кадет и даже состоял председателем Онежского уездного комитета партии, был председателем многих обществ, союзов, а в 1919-20 избран был председателем Городской Думы, основал небольшие ополчения — отряды противобольшевицкие. Неудивительно, что большевики четыре раза за мной охотились. Наконец, 22/II-20 года, когда они подчинили себе всю Архангельскую губ., я был арестован, послан в Вологодскую тюрьму, а с 29/IV сидел уже в Архангельской тюрьме. С 4 июня по август я заведовал тюремной аптечкой и два месяца почти докторствовал, так как тюремный врач и фельдшер заболели. Затем я был изгнан из больницы в общую камеру, а последние 2 месяца 10 дней служил в тюремной канцелярии. Эта служба давала мне возможность многое видеть и слышать, пользуясь относительно свободой движения. К сожалению, зафиксировать на бумаге сведения не удалось, а потому могу передать пережитое, т. е. голые факты, не указав в точности фамилию и число.
Затем, в декабре 1920 года я был освобожден из тюрьмы и, как уроженец г. Гродно, поспешил далее убраться из славных большевицких палестин, на основании договора с Литвой, предпочитая голодать с семьей, чем ежедневно трепетать за свою жизнь. Мне уже 57 лет, и опротивело носить таблетки с морфием, решив отравиться при первой попытке «поставить меня к стенке».
13 мая в 1-м часу ночи тюрьма проснулась. Со всех камер по спискам выводили арестованных «к допросу». Впоследствии оказалось, что это был не допрос, а суд. Трое судей под председательством председателя АрхГубчеки — бывшего матроса — заседала в одной из комнат тюремной больницы. В большинстве случаев задавались следующие вопросы: выдавал ли большевиков, участвовал ли в партизанских отрядах, признаешь ли Советскую власть?
Результат суда-допроса сказался 15/V. С утра вся тюрьма переполошилась, все притихли, стали говорить шепотком. И приползли откуда-то зловещие слухи, что в этот день будут расстрелы. С двух часов стали вызывать из камер по двум спискам и непременно с вещами, а затем вызывали и по третьему списку. По первому списку вызывали освобожденцев, по второму 40 с лишним для отправки в Соловецкий монастырь, а по третьему 28 чел. — препроводили в подвальную камеру. Во втором часу ночи эту третью группу расстреляли «на мхах» — недалеко от тюрьмы. Затем уже регулярно каждые 2–3 недели выводили «на мхи» группы в 30–50 человек.
С течением времени методы выуживания несчастных смертников из камер варьировались на разные лады. Сначала их собирали в одну из нижних камер ночью, потом стали днем, утром, наконец, уже намеченные жертвы выхватывали за неделю-две. В числе обреченных были, конечно, и женщины. Расстреливали же всегда только ночью от 1–2 ночи. Вещи и одежа расстрелянных привозились в тюрьму, где уже начальство разбиралось в них по своему усмотрению.
В тюрьме находилось постоянно 500–600 человек. За день-два до кровавой расправы обычно начинают усиленно шмыгать в тюрьму чекисты с бумагами. Чует тюрьма недоброе. Никто не уверен в завтрашнем дне. Ловят каждое слово канцеляристов-арестованных (6–7 человек из них работают в тюремной канцелярии), быстрее молнии все 27 камер узнают недобрые весточки. Пение, громкие разговоры, споры сменяются шушуканием, предположениями. Нечего и говорить, что большая часть тюрьмы не спит всю ночь. Чуть стукнет что по каменной лестнице — все настораживаются, волосы дыбом, вместо людей только тени неслышно бродят по камерам и… прилипают к окну, глядя бессмысленно, быть может, в последний раз на Божий мир! Чу! Звякает замок, быстро открывается дверь камеры, и хриплый пьяный голос грубо выкрикивает: «Иванов Петр?» — «Здесь» — «Отчество?» — «Степанович» — «Собирай вещи и выходи». Через три-пять минут снова: «Выходи». И обреченные Ивановы, Стратилатовы, Башмаковы, Пахомовы с узелками сортируются в коридоре и отправляются исключительно в 1–2 ночи «на мхи» сначала под усиленным конвоем, а потом уже в кандалах, так как наиболее уравновешенные из обреченных пробовали дорогой «в вечность» удирать. Нет красок описать душевное состояние многосотенных обитателей тюрьмы. Накануне расстрелов и на другой день почти половина тюрьмы умоляла дать ей брому для успокоения. К этому же средству успокоительному прибегало и начальство тюремное: и у этих головорезов нервы сильно пошаливали.
167
Архив Гуверовского института, коллекция С. П. Мельгунова, коробка 1, дело 3, лл. 59–69.
Воспоминания, присланные С. П. Мельгунову, предваряются следующим обращением: «Уважаемый г-н Мельгунов! Согласно Вашей просьбе, выраженной в газете «За свободу», я позволю себе описать Вам кой-какие эпизоды из большевицкой Архангельской тюрьмы. Не читал, за невозможностью приобресть, издаваемую Вами книгу «Красный террор», но думаю, что кой-какие мои сведения Вам пригодятся для использования». 15 мая 1924 г.